молодым капитаном, который смотрел на космос голодным взглядом и рвался туда любой ценой. Возраст всё же брал своё.

Не в том смысле, что я сдал или раскис. Нет. Просто пришло другое состояние. Более спокойное. Я по-прежнему люблю дело всей жизни, но уже не рвусь сам лезть в кабину.

Давно принял тот факт, что моё место теперь в другом. Не в ложементе, а здесь. На Земле. А полёты — дело молодых. Ну а мы им в этом поможем, направим.

Кресло начальника ЕККП на поверку оказалось не таким спокойным, как многие думают, а скорее бесконечно хлопотным. Бумаги, комиссии, согласования, споры, деньги, люди, сроки, ответственность, снова люди.

И всё же я ни разу не пожалел, что в итоге сел именно в это кресло. Наверное, потому, что слишком хорошо знал цену ошибкам и цену правильным решениям.

А ещё потому, что успел побывать по обе стороны. И там, наверху, где ты зависишь от тех, кто остался внизу, и здесь, внизу, где от тебя зависят те, кто полетит вверх.

Сергей Павлович до этого дня, к сожалению, не дожил. Но зато он успел увидеть гораздо больше, чем должен был увидеть в той, другой истории. Успел дожать своё, успел ещё не раз помочь увидеть стране путь, по которой она потом шла многие десятилетия. Он ушёл не сломанным, не выжатым досуха, а человеком, который сделал всё, что считал нужным. Для таких, как он, это, наверное, и есть самый правильный финал жизни.

Отец прожил дольше. Успел понянчить внуков. Мы долгие годы работали с ним бок о бок. Он даже несколько раз жёстко и очень вовремя поставил меня на место, когда я начал чересчур верить в собственную непогрешимость. И за эти уроки я ему благодарен и по сей день.

Ушёл он уже старым, но крепким человеком, до последнего сохранив ту внутреннюю сталь, которой я в нём всегда восхищался. И до сих пор иногда ловлю себя на мысли, что перед сложным решением автоматически думаю: а что бы сказал отец?

Ершов… Этот, как мне кажется, не изменился бы даже под прямым ударом метеорита. С возрастом он стал только дотошнее и опаснее для тех, кто пытался играть против государства.

После истории с Тареевым и всей той сворой, что решила променять страну на обещания и собственные алчные аппетиты, он ещё много лет вычищал подобную дрянь без лишней шумихи. А потом, когда наконец ушёл на покой, внезапно занялся рыбалкой.

Катя… Я улыбнулся, подумав о ней.

Сколько лет прошло, а она так и осталась той девчонкой с большими зелёными глазами, которую я некогда полюбил.

Хотя она выросла не самой тихой женщиной на свете, нет. Хех. И не самой покладистой. С характером у неё всё было в порядке и в молодости, и сейчас.

Но именно это я в ней, наверное, и любил всегда особенно сильно. Она не растворилась ни во мне, ни в славе, ни в детях, ни в годах. Так и осталась собой. Красивой. Умной. Живой. Иногда язвительной. Иногда очень нежной. И до сих пор способной одним взглядом напомнить мне, что начальник ЕККП я где угодно, но только не дома.

Димка вырос незаметно быстро. Так часто бывает с детьми: вроде только вчера шлёпал босыми ногами по полу и тянул ко мне руки, а потом смотришь — и перед тобой уже взрослый мужик.

Он не пошёл в космонавты. Сказал как-то, ещё совсем молодым, что на одну семью и одного покорителя космоса более чем достаточно. Выбрал своё дело, но всё равно остался рядом с космосом — пошёл в инженеры.

Иногда спорит со мной так, что я прямо слышу в его интонациях и себя молодого, и Катю одновременно. Очень взрывное сочетание, если вдуматься.

А младший…

Вот из-за него я сейчас и стоял здесь.

Я поднял взгляд выше. Ракета была прекрасна. Стройная, мощная. Внутри неё сейчас сидел мой младший сын. И если бы кто-то сказал мне там, в далёком шестьдесят девятом, когда я стоял на Луне и думал только о том, как бы вернуться домой, что однажды буду вот так провожать сына на Марс, я бы, наверное, ответил, что человек, конечно, должен быть оптимистом, но не до такой же степени.

А вот поди ж ты.

Жизнь иногда подбрасывает вот такие повороты.

За спиной послышались шаги.

— Всё стоишь? — спросил знакомый голос.

— Стою, — ответил я.

— И что, помогает?

Теперь я всё-таки повернул голову.

Рядом со мной остановились Гагарин и Волынов.

Оба уже седые. Оба, конечно, изменились. Но всё равно это были они — те самые парни, с которыми мы некогда летели на Луну. Просто старше.

Юрий Алексеевич уже давно не был тем молодым улыбающимся парнем с плакатов, каким его привык видеть весь мир. В нём осталось это обаяние, никуда не делось, но к нему прибавились ещё и тяжесть прожитых лет, опыта, работы, ответственности. Волынов тоже сохранил все те черты, за что я его всегда уважал.

Мы втроём встали рядом и молча посмотрели на ракету.

Пожалуй, именно так и должны были вести себя люди, когда-то вместе вернувшиеся с Луны. За эти годы, в течении которых мы ещё не раз вместе летали в космос, мы научились понимать друг друга без слов.

— Переживаешь? — спросил Гагарин.

Я усмехнулся.

— А ты как думаешь?

— Думаю, переживаешь, — сказал он. — Просто делаешь вид, что нет.

— Всё-то вы про меня знаете, — буркнул я.

— Работа такая, — легко отозвался Волынов.

Некоторое время мы снова молчали. Ветер тянул по степи сухую пыль. Где-то далеко перекликалась техника. Люди на площадках двигались размеренно, деловито, без суеты. Старт был близко.

— Странно всё-таки, — проговорил я. — Иногда до сих пор не верится, что мы до этого дожили.

— До чего именно? — спросил Волынов.

Я кивнул на ракету.

— До этого. До Марса.

Гагарин посмотрел на меня чуть искоса и усмехнулся.

— А ты вспомни себя тогда. Если уж кто и был уверен, что надо идти дальше, так это ты. Мы порой и сами не поспевали за твоим аппетитом.

— Это не аппетит, — ответил я. — Это здравый смысл. Если уж открывать дорогу, то не затем, чтобы потом встать посреди неё и объявить, что дальше идти лень.

— Ага, — сказал Волынов. — Особенно доходчиво ты это объяснял окружающим. Они потом ещё долго приходили в себя.

Я тихо хмыкнул.

Потом снова посмотрел на ракету.

Многое изменилось, но кое-что осталось прежним. Перед стартом человек всё равно чувствует одно и то