эти лунные гонки — вовсе безумие, которое сжирает силы и ресурсы страны. Мол, можно было договориться, встроиться в новый мир, перестать жить в осаждённой крепости.

Говорил он долго, горячо и вдохновенно. Аж подался корпусом вперёд, забылся.

Если бы Ершов хуже знал людей, может, даже и решил бы, что перед ним сидит идейный бедолага, которому промыли мозги. Но Ершов очень хорошо знал людей и понимал их мотивы.

Но всё равно он дал возможность Тарееву выговориться до конца, а потом спросил очень тихо:

— И самому при этом остаться не внакладе, да?

Тареев осёкся.

Ершов подался вперёд.

— Занять руководящий пост. Сесть повыше. Стать тем человеком, который «проведёт страну через перемены». Я ведь ничего не путаю?

Тареев молчал.

Тогда Ершов добил:

— Кресло генерального, Константин Павлович. Вот чего вам хотелось на самом деле.

Лицо у Тареева перекосилось, щека непроизвольно дёрнулась.

Он ещё секунду пытался делать вид, что невозмутим, а потом, будто махнув на всё рукой, вскинул подбородок и проговорил с вызовом:

— Да. И что? Что в этом такого? Если человек хочет жить хорошо, это не преступление. Я думал не только о себе.

— Ну конечно, — кивнул Ершов. — И о народе тоже. Как же без народа. Очень удобно им прикрываться, когда речь идёт о собственной заднице.

Тареев резко подался вперёд:

— Вы ничего не понимаете! Вы все здесь рабы! Вы привыкли подчиняться, а я видел дальше вас!

— Видели, — согласился Ершов. — И решили продать Родину.

Он поднялся и подошёл к окну. За окном виднелась весенняя Москва. Обычная. Летняя. Где-то там уже вовсю шла подготовка к историческому событию мирового масштаба.

Ершов ещё некоторое время смотрел на полупустую улицу за окном, потом обернулся.

— Знаете, что самое смешное, Константин Павлович? — сказал он. — Вы ведь не за свободу дрались. И не за народ. И не за будущее. Вы просто алчный дурак, которого развели, как дитя малое, пообещав конфетку. На деле вас убрали бы, как только вы доиграли бы свою партию до конца. Предателей никто не любит: и свои, и чужие.

Тареев ничего не ответил.

Да и нечего ему было отвечать.

Всё главное уже было сказано.

Ершов вернулся к столу, собрал папку и нажал кнопку вызова дежурного.

Когда дверь открылась и в кабинет вошли двое сотрудников, Тареев выглядел скверно, будто разом постарел на десяток лет.

— И знаете, что? — Ершов остановил процессию у самых дверей. — Вы всё равно проиграли. Наши долетели до Луны. Успешно высадились. А прямо сейчас с минуты на минуту начнётся интервью журналистов с нашими космонавтами. Они будут говорить оттуда, — Ершов ткнул пальцем в направлении потолка, — и весь мир об этом узнает.

С каждым новым словом Ершова Тареев ссутулился ещё больше, голову опустил низко. Так, что его подбородок почти касался груди.

— Уводите, — с брезгливостью в голосе скомандовал Ершов.

И Тареева увели.

Ершов остался в кабинете один.

Некоторое время он стоял у стола, глядя на закрывшуюся дверь. Потом медленно выдохнул, взял телефон и попросил соединить его с тем залом, где готовились к прямому включению с Луны.

Голос у него, когда соединение установилось, был обычный: ровный и деловой.

— Передайте Сергею Павловичу, — сказал он, — что у нас всё. Больше никто не будет вставлять палки в колёса.

Он положил трубку и только после этого позволил себе на секунду прикрыть глаза.

Потом снова открыл.

Работа ещё не закончилась. Просто перешла в другую фазу.

А где-то очень далеко, среди серой пыли под чёрным небом, двое людей в этот момент как раз закончили чинить свой билет домой и готовились выйти на связь с Землёй.

* * *

Москва. ЕККП.

Зал, в котором собирались провести прямое включение, был заполнен до отказа задолго до назначенного часа.

Стулья поставили вплотную, провода тянулись по полу чёрными змеями. У дальней стены стояли телевизионные камеры, возле них переминались с ноги на ногу операторы, звукоинженеры, редакторы, какие-то люди из комитетов, из министерств, из газет. В общем, сегодня здесь собрались люди из таких разномастных учреждений, которые в обычное время вряд ли собрались бы в одном месте. Но сегодня был необычный день.

Сегодня Советский Союз ждал звонка с Луны.

Ждали, впрочем, не только здесь.

У радиоприёмников и телевизоров замерли люди по всей стране. В коммунальных квартирах, где соседи, ещё вчера спорившие из-за бытовых пустяков, теперь сидели рядом и молча слушали потрескивание эфира.

В домах, где телевизор был один на весь подъезд и потому в комнату набилось столько народу, что яблоку упасть было некуда. В офицерских городках. На судах. В геологических партиях, где сигнал ловили с большими помехами. На дальних станциях.

Ждали и в редакциях иностранных газет. В барах, гостиницах и холлах посольств. Даже там, где в успех советской лунной миссии не верили вовсе, но всё равно ждали и слушали.

Потому что никто не хотел пропустить момент, который войдёт в историю либо как величайший триумф, либо как величайший провал.

В самом зале тоже ждали.

Люди старались говорить негромко, почти шёпотом, будто сама обстановка требовала понизить голос. Правда, были те, кто, наоборот, болтал чуть громче обычного, как это часто бывает у людей, которым неловко от собственного волнения и потому хочется прикрыть его любой ерундой.

Журналисты листали блокноты, готовя вопросы. Кто-то без конца протирал очки. Кто-то смотрел на часы каждые полминуты и проверял, работает ли ручка. Но были и те, кто просто сидел, сложив руки на коленях, и глядел на экран так, словно мог усилием воли ускорить запуск связи.

В первом ряду сидела и Катя.

Сидела она прямо, выглядела спокойно и собранно. Со стороны могло показаться, что она держится удивительно хорошо. И только человек, который знал её близко, заметил бы, как крепко сцеплены у неё пальцы, как напряжена её спина.

Её позвали как жену одного из тех, кто сейчас был там, на Луне, но в эту минуту она не чувствовала себя ни женой космонавта, ни приглашённой гостьей. Она просто ждала голос мужа и всеми силами старалась не выдать своего волнения. Ей хотелось быть такой же сильной, как её муж. Не хотелось раскисать, чтобы потом он мог ею гордиться так же, как она гордится им.

Рядом сидела Валентина Ивановна Гагарина, которая посматривала на Катю с понимающей улыбкой и легонько похлопывала её по руке, успокаивая. Чуть поодаль, в стороне от первого ряда, стояли Василий Игнатьевич Громов и Сергей Павлович Королёв.

У Королёва лицо было усталым и жёстким, с заострившимися чертами. Он вроде бы глядел