слова, неофициальные слова, поздравления, цветы, опять журналисты, опять вопросы, опять вспышки камер, опять: «Что вы чувствовали?», «О чём думали?», «Каково это — быть первым?» — и всё в таком духе. Мне даже сказали, что я попал на обложку какого-то заграничного журнала как самый молодой среди космонавтов и астронавтов, побывавших в космосе.

Всё это время я держался молодцом. Но где-то к концу всей этой свистопляски начал ловить себя на том, что отвечаю уже на автомате. Хотелось покончить с этим и отправиться домой — к жене и сыну.

Виделся я в эти дни и с Ершовым, который вернул свой обычный бесстрастный вид. Правда, когда он рассказывал мне, как вылавливали всех заговорщиков, я заметил блеск в его глазах. Что-то мне подсказывает, он будет скучать по этим дням. Хотя, возможно, не признается в этом даже самому себе.

Домой я ехал спустя почти три недели. Никакого специального кортежа не было. И слава богу. Мне и без него хватило за последние недели и людских глаз, и официального внимания, и славы, и публичной торжественности.

Хотелось тишины и спокойствия.

Подъезд встретил меня прохладой и запахом жареной картошечки. В животе сразу заурчало, и я ускорил шаг.

Я поднялся на свой этаж и остановился у двери. Почему-то мне понадобилось несколько секунд, прежде чем нажать на звонок.

Странно. До Луны долетел, обратно вернулся, в атмосфере не сгорел, на посадке не убился, а тут стою у собственной двери и волнуюсь, как мальчишка перед первым свиданием.

Потом всё-таки нажал.

Родные шаги за дверью я узнал сразу.

Катя распахнула дверь и замерла в дверях, глядя на меня. Мы несколько секунд просто смотрели друг на друга без слов.

Она изменилась за это время. Стала ещё красивее.

— Ну здравствуй, мой покоритель Луны, — тихо проговорила она и улыбнулась.

Вместо приветствия я шагнул вперёд и крепко обнял её, зарывшись в её волосы носом. Она обняла меня за шею, и мы застыли прямо на пороге.

Простояли мы так довольно долго. Молча. Так, будто за всё это время внутри накопилось слишком много слов и теперь они толкались, не давая друг другу прохода. Поэтому мы молчали и лишь крепче сжимали друг друга в объятиях.

Потом из комнаты послышалось шлёпанье маленьких ног.

Я повернул голову.

Димка стоял в коридоре, держась рукой за косяк, и смотрел на меня очень серьёзно. Несколько секунд он, видимо, сопоставлял увиденное с тем образом, который успел запомнить до моего отъезда. Потом его лицо вдруг оживилось. Он издал какой-то нечленораздельный радостный звук и пошёл ко мне, всё ещё чуть неуклюже, но уже гораздо увереннее, чем в тот день перед Байконуром.

— Па-па, — по слогам выговорил он.

Я сглотнул вязкую слюну, присел на корточки и подхватил его на руки. Прижал к себе и на секунду уткнулся лицом ему в плечо. От сына пахло домом, молоком, чем-то детским и тёплым. Самым родным запахом на свете.

— Ну здравствуй, крепыш, — проговорил я ему в макушку и поцеловал. — Как же ты быстро растёшь…

Димка немедленно разразился новым потоком детского лепета, словно докладывал, как прошли его дни, пока я отсутствовал.

Катя смотрела на нас и улыбалась.

— Поесть хочешь? — спросила она.

Я рассмеялся от души.

— Спрашиваешь? Конечно, хочу, — сказал я и притянул её к себе. — Я скучал. По вам, по дому.

Катя прильнула ко мне, прижалась щекой к моей груди, а потом отстранилась и проговорила:

— Тогда проходи. Будем есть. Я как раз закончила готовить.

На кухне было светло, тихо и удивительно уютно. На столе стоял хлеб, были разложены тарелки. На плите стоял чайник и большая кастрюля, из которой доносился одуряющий запах борща.

Я сел, не выпуская Димку из рук. Катя поставила передо мной полную тарелку борща, рядом положила блюдце с тонко нарезанным салом с розовыми прожилками. Рядом опустились плошка со сметаной и тарелка с перьями зелёного лука и зубчиками чеснока. Напротив села она сама.

Я посмотрел на Катю. Она встретила мой взгляд, и в её глазах загорелся огонёк любопытства.

— Ну? — спросила она тихо. — Как там?

Я на секунду задумался. Потом ответил, решив подразнить её:

— Далеко.

Она улыбнулась.

— А ещё?

Я тоже улыбнулся.

— Красиво, волнующе, немного страшно. Трудно. Но… — я оглядел кухню, её, сына у себя на руках, стол, — дома всё равно лучше.

Катя встала, обошла стол и наклонилась ко мне. Поцеловала в висок. Потом погладила Димку по спине.

— Вот и хорошо, — сказала она. А потом хитро глянула на меня и спросила: — Значит, больше никуда не полетишь?

Я ответил на её улыбку такой же хитрой.

— Сегодня — точно нет, — ответил я.

Она рассмеялась. Я тоже.

И, наверное, именно в эту минуту для меня вся лунная миссия подошла к концу. Не там, среди десятков репортёров под вспышки камер, а здесь — на кухне, рядом с семьёй, которая стала моим якорем в этом мире. Маяком, который ярко освещает мою дорогу и не даёт сбиться с пути.

Эпилог

Степь за эти годы почти не изменилась.

Всё такой же сухой ветер, всё то же высокое небо, всё та же жёсткая, выгоревшая земля, над которой по утрам воздух ещё держит ночную прохладу, а днём снова начинает дрожать от жары. Если бы не новые площадки, корпуса, и машины, можно было бы решить, что время здесь и вовсе остановилось. Либо идёт иначе: медленнее, осторожнее, тягуче.

Я стоял на смотровой площадке Байконура и смотрел на ракету.

Сейчас передо мной стояла не та, что унесла нас когда-то к Луне. И страна была уже не та. Точнее, страна-то как раз осталась собой, только развилась, окрепла, упрямо проломила для себя новый путь, отличный от того, что был в моей прошлой жизни, которую я сейчас вспоминаю с трудом.

Ракеты, корабли, станции, техника — всё это ушло далеко вперёд. И всё равно, сколько бы лет ни прошло, вид готовой к старту машины по-прежнему что-то цеплял глубоко внутри.

Я глядел на неё и думал о том, какой путь мы прошли.

О Луне.

О том первом шаге, после которого вся моя жизнь, да и не только моя, окончательно изменилась.

О тех, кого мы потеряли.

О тех, кого сумели удержать.

О тех, кого спасли и, кого не смогли спасти. Всякое было за эти года.

А ещё я думал о тех, кто, несмотря ни на что, всё же дожил до этого дня.

Я уже давно не был тем