Улыбка окончательно слетает с его лица, и он застывает.

– Таким, как я?

Остановись, Эва.

– Да. Так что, не переживай обо мне. Максимум, кем мы можем быть это друзьями. Ну или фальшивой парой. Я не стану вмешиваться в твою личную жизнь.

Он молчит мгновение. Обдумывает мои слова. А потом вдруг смотрит прямо в глаза. Смотрит так, будто желает вырвать ответы прямо из моей души. Я боюсь. Боюсь, что он найдет там правду, поэтому отворачиваю и слышу его тихий вопрос:

– Тогда зачем ты здесь?

Зачем?

Думай, Эва. Думай.

Нашла.

Снова перевожу взгляд на него.

– Пришла сказать, что презентация прошла успешно. – пожимаю плечами и как бы невзначай добавляю. – А, и еще Клод пригласил меня на свидание.

Элиот вдруг напрягается всем телом. Меняется в лице. Теперь мне кажется, что он злится.

– Он бы не стал.

– Это почему?

– Потому что знает, что ты моя.

Я усмехаюсь.

– Ну, во-первых, я не твоя. – делаю шаг к нему. – А во-вторых, это будет просто ужин один на один. Не волнуйся, пока наш договор в силе, я не стану выставлять тебя в дурном свете.

– Рад слышать. –  цедит сквозь зубы. – Это все?

Ты самый настоящий мудак, Элиот Бастьен. И я чувствую себя полной дурой, потому что даже после того, что я только что видела, мне все еще хочется обнять тебя, поцеловать. Я злюсь на тебя, потому что в шаге от того, чтобы возненавидеть себя. Возненавидеть за слабость. Возненавидеть за страх. Я трусиха.

– Да. – бросаю ему и ухожу, но останавливаюсь, вспомнив еще кое-что. – Прием послезавтра. Мне пойти с Клодом или ты будешь сопровождать?

– Не неси чушь. –  рычит он. – Я все еще твой жених.

Ненадолго.

– Прекрасно. – заставляю себя улыбнуться и ухожу.

Слезы застилают глаза. Одна снова скатывается вниз по щеке, когда я сворачиваю за угол. Я резко смахиваю ее тыльной стороной ладони.

Я проиграла.

И это чертовски больно.

Элиот

Я ошибся. Черт, как же я ошибся. Решил, что она видит во мне не только ходячий траходром. Ну, конечно, она пойдет на свидание с Клодом. Он же гребанный принц на белом коне. А я просто парень, который есть, спит и трахается.

С силой хлопаю входной дверью. Адель вздрагивает, сидя на спинке дивана.

– Твоя девушка? – спрашивает, играя бровями, и выдыхает табачный дым.

Я подхожу к ней и забираю сигарету.

– Эй. – протестует она.

Делаю одну затяжку, прежде чем потушить о пепельницу на кофейном столике.

– Ты беременна. – хмуро бросаю ей, и она закатывает глаза.

– Не напоминай.

Затем Адель отрывает свой зад от дивана и проходит к черному фону у стены. Только когда она сбрасывает с плеч черный пиджак, я понимаю, что это пиджак Эвы. Медленно подхожу и поднимаю его с пола.

Есть, спать, трахаться, повторить.

Она даже не дрогнула, когда несла весь этот бред. Эва и правда так обо мне думает? И почему мне вообще не плевать?

– Он явно женский. – подает голос девушка, а потом спустя мгновение, когда я не реагирую, добавляет. – Ты объяснил ей, почему я здесь?

Отхожу в сторону и аккуратно складываю пиджак на подлокотнике кресла.

– Она не спрашивала.

Есть, спать, трахаться, повторить.

– Боже, Элиот, она бы и не стала спрашивать о таком. Мы женщины устроены иначе. Мы склонны делать собственные выводы из ситуации, и нам даже не нужна полная картинка.

Вот только Эва Уоллис не такая. Она всегда и все анализирует. А значит, прежде чем вынести вердикт, она уже все для себя решила. Нужно было понять это еще раньше, когда она не захотела, чтобы я остался на завтрак с ее семьей, словно я какой-то трах на одну ночь. С чего я вообще взял, что в ее глазах выгляжу иначе?

Я не твоя.

Никогда не была и не будет. Все правильно.

– Почему не сказал, что между нами ничего не было? – продолжает она, и я беру камеру в руки.

– Так будет лучше.

– Лучше для нее или для тебя?

Поднимаю глаза на Адель. Она стоит совершенно голая передо мной и ни капли не смущается. Напротив, даже гордится каждым сантиметром своего тела. В этом мы с ней похожи. Наши взгляды на тело, наготу и внешность схожи. Отчасти поэтому мы и подружились много лет назад, когда вместе снимали квартиру в Париже.

– Лучше для нас обоих. – отвечаю, уставившись на ее живот.

Поверить не могу, что она Адель станет матерью. Когда она написала мне об этом ночью, я подумал, что она решилась на аборт. Думал, Мишель выгнал ее, и поэтому она заявилась к моему порогу утром.

– Меня вполне устраивает моя нынешняя жизнь. А Эву ждет будущее с хорошим парнем, который сможет сделать ее по-настоящему счастливой.

Подхожу к световому оборудованию и настраиваю пару прожекторов.

– Говоришь, лучше пусть будет счастлива с другим, чем несчастна с тобой?

– Именно.

– Знаешь, как это называется?

– Просвети меня. – отхожу в сторону, проверяя картинку через камеру.

– Трусость. – грубо бросает она, смотря на меня через объектив камеры.

Не знаю, почему, но это слово вызывает у меня улыбку.

Трусость.

Какое громкое слово. Но как ни кручу его в своей голове, не нахожу в нем ничего плохого.

Если я трус, потому что не хочу, чтобы Эва копалась в моем дерьме, то так тому и быть.

Есть, спать, трахаться, повторить.

Я делал все, чтобы Уоллис воспринимала меня подобным образом. Просто не думал, что на самом деле мне хочется чего-то другого. Я не думал о том, что мне нравится иногда просто сидеть рядом с ней и не пытаться казаться кем-то другим. Не подумал я и том, что Эве, быть может, я мог бы понравиться другим.

Просто я вижу тебя.

Как много ей удалось разглядеть во мне?

– Давай, Элиот, начинай. – Адель возвращает меня в реальность. – Запечатлей мое тело молодым и красивым.

Она произносит эти слова с улыбкой, но в глазах стоит грусть.

– Даже беременная ты будешь очень красивая. – говорю я искренне.

Она вскидывает голову.

– Ты этого не знаешь. Я этого не знаю. И никто не знает. Роды меняют женское тело. Оно больше никогда не будет таким, как сейчас. – она смотрит мне прямо в глаза. – Я больше не буду такой как сейчас.

На ум мне вдруг приходит мать. Она, как и Адель играет в театре. До сих пор. Сцена всегда была ее страстью. Ее единственной любовью. Адель тоже, сколько ее знаю, горит только этим. Поэтому, когда она написала, что ждет меня здесь, первой мыслью было – она