не пал ни один тавр. Арихи оказались единодушны, признав главную заслугу в этой бескровной для них победе за своим сыном Манием. Кора и Эгла не скрывали своей гордости за него, а Патан назвал «дорогим его сердцу сыном». В капище они отправились вдвоем, чему Марциал был особенно рад – не так часто им с Корой выпадал случай побыть наедине. Как и в первый раз, священное место тавров встретило его особенным, магическим молчанием, которое располагало к размышлениям и покою. Лик богини взирал на них уже не так строго, во всяком случае, так показалось Манию. По кругу от ксоана – деревянного столба с изображением Девы – расходились узкие серые камни в рост человека. Кора объяснила, что в этих камнях живут духи предков, охраняющие святилище.

– Но они опасны только для чужаков, – уточнила она, отступая от дома богини к краю обрыва. – Я люблю это место, оно меня успокаивает.

Легкий ветерок, словно дразня, играл ее распущенными волосами, и она вся тянулась вперед, будто собиралась взлететь вместе с чайками над бездной, воспарить над морем и унестись к облакам, чтобы раствориться в них. Глядя на нее, Марциал вдруг испугался, что она и впрямь шагнет вниз. Встал рядом и взял ее за руку.

– Он был твоим другом? – неожиданно спросила она, не отрывая глаз от дали моря.

– Он и сейчас остается моим другом. И будет им всегда, – ответил он, понимая, о ком она говорит.

– Как его зовут?

– Гай! – Маний проследил ее взгляд и удивился, что не заметил их раньше.

Шесть римских галер, вытянувшись цепью, шли на восток, к Боспору Киммерийскому. Шли из Херсонеса, в этом не было сомнений. Как и в том, что на палубе одной из них находился Лукан.

– Красивое имя, короткое и звучное, – сказала Кора, кивком подбородка указывая на корабли. – Он на одном из них?

– Уверен. И еще я уверен в том, что у него все сложится благополучно. – Марциал вспомнил красавицу-жену друга. – Впрочем, у него давно все сложилось наилучшим образом.

Вопрос, который он сегодня собирался задать ей, уже готов был сорваться с его губ, но она предупредила его, сказав, не поворачивая головы, продолжая смотреть в безбрежную даль моря:

– У нас будут красивые и сильные дети. Они защитят нас.

Эпилог

Гермонасса, август 51 года н. э.

Корабль только начал входить в гавань города, а Кезон уже ощутил легкую щемящую боль в области сердца. Но это была не та боль, которая вызывает беспокойство. Напротив, она была по-своему приятна, поскольку пробуждала к жизни дорогие его сердцу воспоминания. Люди и связанные с ними события, встречи и горькие потери – все это за последние пять лет настолько глубоко вошло в его жизнь, что он стал ощущать себя частью этого мира, еще недавно бывшего ему чужим…

Год, который Кезон провел в Риме, доставив в столицу Империи плененного Митридата, не принес ему ни новых впечатлений, ни каких-либо радостей. Он пролетел, как в тумане – тихо, незаметно, быстро. Кезон выполнял мелкие поручения Нарцисса, который, к слову, остался доволен тем, как он справился с возложенной на него миссией. Но после Боспора все задания секретаря императора казались ему настолько ничтожными, что он заскучал. Несколько раз навестил в тюрьме бывшего боспорского царя (Клавдий сдержал обещание, и Митридат не принял позорного участия в триумфальном шествии в честь побед Рима над варварами Меотиды и Таврики). Именно Митридат подсказал разумный ход, когда Кезон уже отчаялся найти выход из тупика, в который загнала его жизнь.

– Бери свою судьбу за горло и сам направляй ее туда, куда считаешь нужным, – посоветовал он ему в их последнюю встречу.

Именно так Кезон и поступил. В одну из ночей нашел в городской канаве подходящий по комплекции труп, переодел в свою одежду и до неузнаваемости изуродовал лицо. Последним убедительным штрихом стал синий тюрбан, который он буквально оторвал от сердца, нацепив его на голову несчастного. Но дело того стоило. Обставив таким образом собственную смерть, он этим же утром сел на корабль в Остии и отбыл к южному побережью Италии. В Регии он задержался, чтобы привести свой внешний вид в порядок (заработанных на службе у Нарцисса денег имелось более чем достаточно). И перед тем, как отплыть в Гераклею, купил на невольничьем рынке, в порту, девочку-эфиопку. Малышке было лет пять-шесть, торговец не знал ее имени, но она бойко говорила на италийском языке. Кезон назвал ее Диларой. Девочке имя понравилось, она счастливо моргала большущими глазенками и пришла в еще больший восторг от новенькой желтой туники, которую он купил взамен ее лохмотьев.

В Гераклее они пробыли больше недели. Туллия и Флакк жили тихой спокойной жизнью в уютном поместье недалеко от города и очень обрадовались его появлению. Они ждали ребенка и со всей серьезностью готовились к его появлению на свет. Подаренную Котисом довольно внушительную сумму они решили потратить на приобретение нескольких торговых кораблей, и Флакк строил планы по налаживанию деловых контактов с Таврикой. Кезон пообещал ему в этом помочь (нужные связи у него имелись как в Херсонесе, так и в Танаисе). Туллия передала ему письмо для брата и, прощаясь, расцеловала.

Задерживаться в Пантикапее Кезон не стал. Навестил Лукана и передал ему письмо от сестры, а Гликерии – подарки. Затем встретился с Лисандром. Наварх нисколько не удивился его возвращению.

– Я не сомневался, что ты примешь мое предложение, – заявил он, вручая Кезону ключи от помещений усадьбы. – Мой старый раб обрадуется, что наконец-то его освободят от этого бремени. Не обижай его, он преданный человек.

Из Пантикапея он отправил письмо Диомену, в котором приглашал того в поместье под Гермонассой для заключения торговых сделок. И уже после этого на униреме Лисандра переправился через пролив.

Хозяин постоялого двора, на котором они с Диларой выслеживали Диомена, его не узнал (что было к лучшему), и Кезону пришлось знакомиться с ним заново уже в качестве управляющего поместьем уважаемого Лисандра. Купив у него лошадь и тележку, он усадил девочку на возок, и они покинули город. Путь был недолгим, и когда началась аллея из персиковых деревьев, высаженных по обе стороны дороги, малышка всплеснула руками.

– Дядя Кезон, теперь это будет наш дом? – спросила она, указывая ручонкой на каменный забор усадьбы и видневшуюся за ним красную черепичную крышу большого дома.

– Да, Дилара, теперь это наш дом, – ответил он, чувствуя, как к глазам предательски подкатывают слезы.

– И у меня будет своя кровать? – продолжала допытываться