Кассий отрядил легионеров прочесать поселок и найти подходящие для ночлега дома. Херсонесцы занялись тем же, попутно выискивая в жилищах тавров что-нибудь ценное. К их глубокому разочарованию, все, что было у них ценного, арихи забрали с собой, оставив чужакам обглоданные кости и потухшие очаги. Два-три глиняных горшка и десяток деревянных мисок – все, что удалось найти грекам.

Ауксилариев Лукан оставил за внешней стороной ограды нести караул, напомнив их командиру, что ночью тавры видят так же зорко, как днем; горы – их дом, а покинутая деревня может оказаться обычной ловушкой.

– Ты и впрямь допускаешь, что нас сюда заманили? – спросил его Кассий, когда они сидели у огня, пережевывая подсохшие лепешки.

– Допускаю, – ответил Гай, глядя на пляшущие огоньки пламени, – но не для того, чтобы напасть.

– Вот как! – заинтересовался великан и хлопнул своей лапищей по рукояти гладия. – Зачем же тогда?

– Чтобы задержать, пока они собираются с силами.

– Звучит правдоподобно. Но тогда получается, что нам предстоит хороший бой! Правда, в не совсем подходящей для моих парней местности.

– Вот это меня и тревожит, мой друг, – признался Лукан. – Место для боя будет нам навязано как ни крути. Одна надежда, что Никий сможет заранее разглядеть их ловушки, он превосходный следопыт.

– Не нравится мне этот тип, – в свою очередь разоткровенничался Кассий. – Скользкий, как уж. Глаза хитрющие, а улыбка мерзкая, как у ночного вора. И друзья его на вид – отпетые головорезы.

– В нашей ситуации такие «головорезы» – лучшие союзники, – напомнил приятелю Гай и вскинул руку, прислушиваясь.

Напрягся и центурион, отработанным движением чуть обнажив клинок меча. В потрескивание огня вплелись новые звуки: характерный скрежет вынимаемой из ножен стали, шорох пришедшего в движение плаща… едва уловимый топот человеческих ног.

– Тавры! – прорезал молчание ночи обезумевший голос грека.

Командиры выбежали из дома, натолкнувшись на часового.

– Ну-ну, не падать! – Кассий придержал легионера, которого чуть не сшиб, за плечи и посмотрел тому в лицо. – Докладывай, что за шум!

Часовой, совсем еще юный парень, мотнув головой, чтобы прийти в себя от столкновения с горой мяса и мышц, выпалил:

– У херсонесцев вырезали два караула! Кто-то увидел варваров на краю поселка!

– Ни шагу от нас! – приказал ему Лукан и обратился к центуриону: – Эллины отвечают за южную часть селения, которая выходит к дороге на капище.

– Думаешь, это предупреждение, чтобы мы не шли дальше? – предположил Кассий, вглядываясь в черноту ночи.

– Даже не сомневайся, – усмехнулся Гай, – оно самое!

Он кивнул в сторону домов, которые заняли греки, приглашая пройтись к ним. Отделения легионеров, в полной амуниции и с оружием наготове, одно за другим присоединялись к их движению, и когда они приблизились к южной стене деревни, за их спинами выстроилась половина когорты (других солдат Кассий вернул в помощь ауксилариям, часть из них – удерживать центр поселка).

Из темноты, как рассвирепевший демон Аида, вынырнул Никий.

– Мы потеряли шесть человек! Трое из них – мои люди! – зашипел он в пустоту ночи и погрозил ей факелом. – Я доберусь до вас, грязные псы!

– Как это случилось? – невозмутимо поинтересовался у него Лукан.

– Напали на караульные посты, одновременно в двух местах. – Никий начал успокаиваться и заставлял себя говорить ровно: – Что могут три человека против целой своры?! К тому же в такой тьме! Нам оставили только их головы, и те без ушей. – Он указал факелом на два мешка с потеками темных пятен, приваленные к каменной ограде.

Собравшиеся вокруг него херсонесцы грозно загудели, кто-то выкрикнул проклятия в сторону черной стены леса, кто-то в том направлении плюнул. Лукан призвал их к тишине, подняв руку.

– Вы собрались здесь все, оставив свою часть поселка без защиты?!

Его вопрос заставил эллинов не только умолкнуть, но и устыдиться. Они бестолково переглядывались, вероятно, ища того, на кого можно было свалить вину за призыв бежать всем за ограду. Выручил их душераздирающий крик, донесшийся откуда-то из глубины деревни, – как будто с еще живого человека сдирали кожу. К херсонесцам мгновенно вернулось воинственное состояние и, ведомые Никием, они устремились на крик. Кассий своих легионеров придержал:

– Первая центурия – занять оборону! Вторая и третья – за мной!

Они шли длинной колонной, вглядываясь в выступающие из темноты черные силуэты домов, за каждым из которых могла таиться опасность. Калиги сотрясали землю, выбивая из нее осевшую за день пыль, бряцало оружие, гремели плотно сомкнутые щиты. И чем ближе подходили к центру поселка, тем тяжелее становился воздух, в котором, как снежный ком, нарастали знакомые каждому солдату звуки.

На небольшой круглой площади шло сражение. Греки отчаянно рубились с таврами, но и те не уступали им в своей неудержимой ярости. Грязные тени людей, с горящими, как угли, глазами метались и между прилегающими к площади домами, но всех объединяло одно – животное желание убить; звенели мечи и топоры, мелькали, как молнии, наконечники копий, гулко валились на землю бездыханные тела. При этом никто из них не кричал, не стонал, не проклинал своего врага. Тавры и греки словно договорились хранить гробовое молчание, пока последний из них не падет, и от этого открывшаяся легионерам картина выглядела особенно жутко.

Топот тяжелых сандалий и звон железа с другой стороны площади оповестили, что подошла оставшаяся в поселке центурия. Кассий хмыкнул, довольный своей прозорливостью, посмотрел на трибуна и разорвал воздух громоподобным ревом:

– Легионеры, сомкнуть кольцо! Пленных не брать!

Две стены из щитов, всколыхнувшись, точно морской прибой, начали сходиться вместе, сомкнувшись краями на свободном от битвы участке площади. На оставшейся ее части херсонесцы продолжали напирать на тавров, не замечая ничего и никого вокруг, кроме своего заклятого врага. Пожалуй, они и обнаружили появление союзников лишь потому, что арихи, наткнувшись на щиты римлян, открыли наконец рты, призывая друг друга к бегству. Однако бежать было уже некуда. Самые отчаянные бросились на копья легионеров в безнадежной попытке пробиться, и были тут же убиты. Их товарищи вновь повернулись к грекам, но те, воспрянув духом, усилили натиск и последних тавров закололи у ног римских солдат.

Никий, с запекшейся на разодранной одежде кровью, подошел к шеренге легионеров с видом человека, закончившего важное и приятное для него дело. За его спиной два парня держали факелы, и в отсветах трепещущего пламени его лицо выглядело безумным, в горящих, широко открытых глазах стояла такая дикая радость, какая бывает только у тех, кто получает от убийства удовольствие. Он тяжело дышал, с трудом держал в дрожащей руке окровавленный меч, но был счастлив.

– Вы подоспели как раз вовремя, – сказал