совершенно переменился: исчезла привычная насмешливость, а в глазах его проступила боль. Настоящая. И от этого я окончательно растерялась.

— Говорить плохо о ком-то за спиной — некрасиво, — сказала я.

— О? — его брови удивлённо приподнялись. — Уже защищаешь? Быстро же ты потянулась к сильному. Или… это что-то другое? — Он наклонился ближе, и в нос ударил густой запах сандала. — Неужели наш ледяной исполин сумел согреть сердце маленькой… кто ты? Я так и не понял. Хотя идей у меня предостаточно.

— Хватит! — сорвалось у меня резче, чем я хотела.

— Или это всего лишь благодарность пленницы своему тюремщику? — продолжил он, будто не слыша. Его голос стал тише, дыхание касалось кожи. — Я видел, как ты смотришь на него, когда он не замечает. И как он смотрит на тебя… когда не видишь ты. Трогательно. Но если вдруг осмелишься взглянуть в другую сторону — возможно, найдёшь там нечто куда интереснее.

От его слов стало душно. Я не понимала, намекал ли он на себя или просто пытался отговорить меня от Ванторна. Но страшнее всего было другое: Вейдрич видел слишком многое. Замечал то, в чём я и сама боялась признаться себе. Это было хуже, чем любая угроза.

— Вы ничего обо мне не знаете, — прошептала я, отворачиваясь. — Да и знать вам не следует.

— А я хочу знать, — тихо ответил он и едва коснулся пальцами рукава моего платья. Я вздрогнула. — Может быть, впервые за много лет я так отчаянно хочу узнать кого-то ближе. И мне… жаль. Жаль, что ты боишься меня.

Слова прозвучали неожиданно искренне, даже с отчаяньем. Я невольно подняла на него взгляд.

— Я не хотела вас обидеть…

На его лице промелькнула тень — усталость, обычно скрытая за привычной маской.

— Все мы заложники своих историй, моя дорогая. Каждый. Мы — лишь обломки самих себя, те, что остались после пережитых потерь. И ты тоже. И я хотел бы увидеть тебя настоящую. Узнать, сколько ты потеряла и почему.

Он отступил, словно даруя мне передышку, и опёрся плечом о стеллаж, скрестив руки на груди.

Впервые я ясно увидела в нём человека — и мне стало стыдно. Раньше я смотрела на Вейдрича сквозь призму страха, но сейчас моя ведьмовская сущность откликнулась на его боль. Возможно, однажды я за это дорого заплачу.

— Что с вами случилось? — спросила я.

— Тебе правда интересно, маленькая пташка? Или это всего лишь вежливость? Если второе — поверь, не стоит.

— Мне интересно.

Мы долго смотрели друг другу в глаза. Страх исчез. На его месте возникла тонкая нить — зыбкая, но прочная, та самая, что иногда связывает двух чужих людей. Кажется, Вейдрич тоже ощутил её, потому что в следующий миг начал говорить.

— Как и у всех людей, у меня когда-то была семья, — произнёс он, и боль в его глазах вспыхнула с новой силой. — Давным-давно. Но теперь… их нет. Все они погибли. Из-за одного жестокого человека и его решений.

Я онемела, поражённая услышанным. В его голосе звенела такая беспросветная, окаменевшая боль, что сердце сжалось в ответ. Ведьма во мне, та, что всегда чувствовала чужое страдание, откликнулась и потянулась к нему. Ненависть и страх рассеялись, уступая место жгучему состраданию.

Сейчас он казался просто человеком, израненным до самой сути.

— Могу я… узнать о вашей семье? — вырвалось у меня.

— Обычная семья, как у многих, — тихо ответил он. — Мать. Отец. Сестрёнка. Теперь их нет. И виновника тоже нет. И это, пожалуй, самое страшное. Во мне до сих пор живёт жажда мести. Думаю, мне стало бы легче, если бы он увидел… — Вейдрич оборвал себя на полуслове. — Впрочем, неважно. А ты? Что расскажешь ты?

— Мне жаль, что с вами это случилось, — сказала я почти шёпотом и сама удивилась своим словам. — Но месть только делает боль глубже.

— Тебе? Жаль? Меня? — он коротко фыркнул. — Вот уж не ожидал.

— Боль… она уравнивает всех, — выдохнула я. — Хотели бы вы облегчения?

— Это невозможно.

Я шагнула вперёд, больше не думая об опасности, повинуясь лишь зову, что оказался сильнее страха.

— Я… я могу помочь. Немного. Полностью боль не убрать, но приглушить на время, чтобы вы отдохнули… — заметив, как его глаза сузились в немом вопросе, я поспешно добавила: — Есть древний ритуал покоя.

Вейдрич смотрел с лёгким недоумением, в котором таился интерес.

— Ритуал покоя? — переспросил он. — Слышал. Им владеют единицы. Говорят, тот, кто его проводит, потом расплачивается мучительными мигренями. Ты… хочешь сделать это ради меня?

В его голосе звучало недоверие. Словно сама мысль, что кто-то готов вытерпеть боль ради