— Да, — ответил Петруша. — Сами понимаете, что простой цыган таких речей вести не мог. Очевидно, Пушкин помнил своё петербургское знакомство со мной. Пусть оно было кратким, но впечатления у нас друг о друге остались хорошие.

— Вот как, — пробормотал поручик. Получалось, вчера он зря беспокоился и устраивал словесную дуэль, чтобы отвлечь внимание.

— После этого, — продолжал Петруша, — я ещё спросил: «А „Бориса Годунова“ тоже цыганам отдал бы?» Пушкин так же тихо ответил: «Это — нет. „Годунова“ ещё есть надежда протащить в печать официальным порядком». Тогда у меня последние сомнения отпали. А после я узнал, из-за чего случился весь маскарад. Да и остальное узнал. Весело же вы здесь живёте! А ещё говорят «скучная провинция»!

— Развлекаемся, как можем, — буркнул Ржевский.

— Я на вас не в обиде, — добавил Петруша. — Я сознаю, что своими неуместными вопросами докучал вам и сестре тоже. Приехал из Петербурга, ничего не понимаю, во всё вмешиваюсь.

— Очевидно, теперь вы довольны, раз всё знаете, — сказал поручик, но сам не был доволен, продолжая раздражаться из-за Петруши. Возможно, в силу привычки. А возможно, в Тасенькином брате было что-то такое высокомерное, что отличало выходцев из петербургского света, а Ржевского бесило.

— Незачем от меня письмо прятать, — повторил Петруша. — Я знаю, что в нём. Сестрица при мне сочиняла.

Поручик снова опустил взгляд к распечатанному письму Тасеньки и прочёл:

'Александр Аполлонович,

благодарю Вас от всей души. Г-н Пушкин мне всё рассказал, а особенно подробно говорил о том, сколько усилий Вы приложили, чтобы моя свадьба состоялась и прошла хорошо.

Из его слов следует, что даже Ваша готовность жениться на г-же Рыковой — следствие заботы о моей репутации. Вы стремились сделать так, чтобы моя свадьба не обернулась скандалом. Но не слишком ли много Вы принесли в жертву?

Возможно, Вам будет лучше просто уехать из города, как в прошлый раз. И даже если Ваш отъезд чем-то повредит мне и станет поводом для злословия, я никогда не упрекну Вас за это.

Ваш друг, Т.

p.s.

Муж со мной полностью согласен. Просил передать Вам от него поклон. А ещё просил передать, что Овидий вовсе не устарел. Я не вполне понимаю, что это значит, но исполняю просьбу'.

— Ну? Что решили? — спросил Петруша, как только увидел, что Ржевский закончил чтение.

— Ещё ничего не решил, — ответил поручик. — Дело серьёзное. За мгновение не решается.

— Но мне надо что-то передать сестре, — пояснил Петруша. — Потому и спрашиваю.

— Передайте, что я подумаю.

Как видно, Тасенькин брат ждал именно такого ответа. Он улыбнулся, как улыбается всевидящее божество.

«Что о себе мнит эта петербургская молодёжь!» — подумал Ржевский, но подавил в себе новый приступ раздражения и как можно любезнее произнёс:

— Поручение сестры вы исполнили, Пётр Иванович, за что ещё раз благодарю. А теперь позвольте мне привести себя в порядок без посторонних.

Петруша снова улыбнулся, как божество, и сел на ближайший стул, хотя сесть никто не предлагал. Напротив — выгоняли.

— А хотите, Александр Аполлонович, я расскажу историю, которую в Твери никто ещё не знает? Но это напрямую вас касается.

Ржевский даже ответить не успел, а Петруша уже начал:

— Как вы знаете, я ещё недавно служил в гвардии. А гвардия, как вы справедливо заметили, это придворные войска. Вот почему я по поводу своего прошения об отставке имел личную беседу с императором Николаем Павловичем. Он расспрашивал меня о причинах, а заодно хотел выведать, нет ли брожений в моём полку. После того, что случилось в декабре прошлого года, Николай Павлович очень опасается всяких брожений и недовольства.

— А я здесь при чём? — спросил поручик.

— Наберитесь терпения, — ответил Петруша. — Я уверил Николая Павловича, что в гвардии его все очень любят, а кто не любит — давно в крепости или в Сибири. Также я сказал, что моя отставка с политикой не связана. Я объяснил, что хочу сделаться помещиком, заняться сельским хозяйством, ведь так от меня будет больше пользы, чем в гвардии.

— Я-то здесь при чём? — снова спросил Ржевский.

— Терпение, — ответил Петруша и предложил: — Вы лучше сядьте. В ногах правды нет.

Ржевский взял от стола стул и сел напротив собеседника, глядя в глаза. Но не потому, что был увлёчён рассказом, а скорее из-за раздражения. Поручик изобразил на лице скуку — совсем такую, которую прежде видел не раз на лице Петруши. Дескать, ну и чем вы меня удивите?

Тасенькин брат невозмутимо продолжал:

— Император счёл мои объяснения убедительными и, несомненно, решил, что я человек заслуживающий доверия.

— Очень рад за вас, — сказал Ржевский. — Я-то здесь при чём?

— Так в этом всё и дело! — воскликнул Петруша. — Если б Николай Павлович не счёл меня человеком, которому можно доверять, то не стал бы со мной советоваться о вас.

— Обо мне? — У Ржевского всё внутри разом всколыхнулось. Он подумал, что не зря Тасенькин брат советовал присесть. Дельный совет. Новости о том, что император наконец-то обратил внимание на твою скромную персону, лучше выслушивать сидя.

— Да, — продолжал рассказывать Петруша. — Николай Павлович положил перед собой на столе моё прошение об отставке и уже хотел наложить резолюцию, но вдруг будто вспомнил о чём-то и достал из папки другой документ.

Поручик спросил внезапно осипшим голосом:

— Моё прошение о возвращении на службу?

— Совершенно верно. Держит этот документ в руках и спрашивает меня: «Пётр Иванович, а знаком ли вам Александр Аполлонович Ржевский? Это знаменитый дамский угодник, о котором ходит множество слухов, но я бы хотел опираться на достоверные сведения. Он тоже из Тверской губернии, как и вы, и я подумал, что вам он может быть знакомым. Господин Ржевский просится обратно на военную службу, а я никак не могу решить, будет ли оное возвращение полезно государству».

— И что вы ответили? — спросил Ржевский, невольно подавшись вперёд.

— Я тогда с вами знаком не был, — ответил Петруша. — Зато мне была хорошо известна история вашей несостоявшейся помолвки с моей сестрой. Тася мне всё подробно рассказала в письме.

— Так что же вы ответили Николаю Павловичу?

— Я ответил, что моей сестре ваш характер известен гораздо лучше, чем