— Нездоровится что-то, — ответила Рыкова, — голова кружится. Простите, но я в церковь не поеду. Нет сил.

Ржевский тоже начал поддерживать даму, но лишь для того, чтобы шепнуть на ухо:

— Исцелить вас силою поцелуя? Я могу.

— Нет! — вскрикнула Анна Львовна. — Мне уже лучше. Я готова ехать, но… — она поискала взглядом госпожу Бобрич: — Голубушка, вы не одолжите мне накидку и шляпку из вашего гардероба? Кажется, в нынешнем наряде я привлекаю слишком много внимания, а ведь сегодня всё внимание должно достаться невесте и её жениху.

Мать жениха даже обрадовалось, что недоразумение разрешилось само собой:

— Вам которого цвета?

— На ваш вкус.

Через пять минут Анна Львовна, генерал Ветвисторогов, Петя Бобрич и Ржевский — все с приколотыми к груди бутоньерками — садились в специально приготовленную для них нарядную карету.

Поручик, ожидая, пока другие усядутся, оглянулся на Пушкина, который по-прежнему сидел на облучке рядом с Ванькой.

— Ну что? На свадьбу остаёшься или как?

— А… пожалуй! — ответил поэт. — Но мне тогда надо хоть гитару, что ли.

Глава десятая,

в которой свадьба не обходится без скандала, а история приходит к финалу

Если б в Твери издавалась хоть одна газета, там обязательно появилось бы объявление о бракосочетании Тасеньки и Пети, но отсутствие местных газет восполнилось усилиями дамского поэтического клуба, разнесшего весть по городу.

О грядущем событии узнали даже те, кто предпочёл бы не знать. А те, кто был заинтересован, получили столько сведений о прекрасном платье невесты, дорогущих свадебных экипажах и прочем, что возгорелись желанием оценить это великолепие воочию.

Город забурлил, а пена из этого котла, переливаясь через край, дошла до самых низов, так что не только дворянство преисполнилось любопытством и ближе к полудню назначенного дня принялось стекаться к Спасо-Преображенскому собору.

Зеваки из купеческого сословия и из простых вынуждены были толпиться возле паперти, довольствуясь лишь видом экипажей и выходящих из них особ — как на премьере в театре, когда начинает прибывать избранная публика.

Иные зеваки, видя очередную даму в светлом платье, спрашивали соседей:

— Это, что ли, невеста?

Однако знатоки отвечали:

— Не. Невеста в белой карете приедет. О четырёх конь. И кони тоже будут белые.

— Иконы белые? — переспросил кто-то. — Ну, дворяне наши совсем от веры отошли! Это где ж видано!

— Да чего толковать! — вмешался другой зевака. — Всё на этой свадьбе не по правилам. Жених с невестой должны сперва обедню отстоять и после обедни венчаться. А эти что? На обедню не явились — сразу на венчание приедут. Да ещё иконы белые! Видать, мода нынче такая, басурманская.

Избранная публика внутри церкви шепталась совсем о другом.

— А что же жених? Нигде не служит? — спрашивала одна дама.

— Зачем ему служить? — возражала другая. — Довольно того, что богат, а служба нынче — одно разорение. К тому же, будь он на службе, не смог бы с женой в Европу поехать.

— А я слышала, что молодожёны поедут в Петербург, — встряла третья.

— А я слышала, что в Париж, — заметила четвёртая.

— А я слышала, что в Италию. Куда-то в Падую, — сказала пятая.

— Падает! Держите её! — вскрикнула четвёртая.

Поднялся небольшой переполох, пока выяснилось, что пятая дама никуда не падает.

— Так значит, Падуя — это город? — спросила та дама, с которой начался разговор. — Однако странное название. — Она задумалась: — А итальянская падающая башня, должно быть, находится там?

Народу в церкви и впрямь собралось, как в театре в день громкой премьеры, но здание церкви — просторное, в древнерусском стиле — могло вместить даже больше.

Всех поручик, конечно, не знал. Однако он, регулярно присутствуя на обедах в доме Мещерских, познакомился со многими гостями, ожидавшимися на свадьбу, поэтому теперь различал вокруг и знакомые лица, а точнее — фигуры.

Фигуру Пышкиной, одной из Тасенькиных тётушек, Ржевский сразу заметил. Рядом обнаружилась Мышкина. Чуть поодаль стоял Тасенькин брат Петруша, по обыкновению скучающий.

В другой части толпы стояли две девицы — Машенька и Настенька, младшие сёстры жениха, с которыми поручик часто виделся минувшим летом в имении Бобричей, но здесь, в городе, даже не говорил во избежание пересудов. Вот и теперь решил не приближаться, лишь кивнул, а в ответ поймал строгий взгляд некоей дамы рядом с ними — очевидно, старшей родственницы.

Княгиня София Сергеевна оказалась бы довольна, видя такую толпу, но не могла её видеть, ведь мать невесты, согласно обычаю, не присутствовала на венчании дочери. Алексей Михайлович Бобрич с супругой тоже не присутствовали — они готовили свой дом к лавине гостей, которая хлынет в радушно распахнутые двери вскоре после свадьбы.

Сколько народу хлынет, Ржевский мог оценить уже сейчас, ведь кто-то ему сказал, что на свадебный обед приглашена половина здешнего дворянства, а толпа в церкви, то есть избранная дворянская публика, как раз делилась пополам. В центре — от входа до царских врат — оставался незанятый широкий проход.

«Да тут целый полк собрался, — думал поручик. — А на обед, стало быть, придёт два эскадрона. Ну и потратятся Бобричи!»

Меж тем толпа при виде жениха, посажённой матери и посажённого отца сразу затихла. Ведь появление этих персон означало, что «представление» вот-вот начнётся.

К жениху подошёл кто-то из клира, бородатый и округлый.

Петя Бобрич, от волнения перекладывая перчатки и цилиндр из руки в руку, еле слышно произнёс:

— Здравствуйте, отец.

— Ко мне надобно обращаться «отец дьякон», — пробасил клирик.

— Здравствуйте, отец дьякон.

— Кольца при тебе?

Петя ещё больше заволновался, потому что венчальные кольца были при нём, а вот руки оказались заняты.

Уронив и подобрав перчатки, а затем — цилиндр, Петя извлёк из внутреннего кармана фрака красную бархатную коробочку, которую, можно сказать, хранил возле сердца.

— Вот кольца. — Он на ладони протянул коробочку дьякону, но Анна Львовна, как оказалось, всё ещё жаждала мести.

Упавшие кольца — дурная примета, поэтому Рыкова, стоя позади Пети, будто невзначай двинулась в сторону и толкнула его. Коробочка соскользнула с ладони.

Младший Бобрич, опять уронив цилиндр и перчатки, хотел обеими руками ловить ускользающее счастье, но Ржевский успел первым.

— Что ж вы так неловки, Пётр Алексеевич! — воскликнул поручик, однако смотрел при этом на Анну Львовну. — Кольца