Передний край толпы взволнованно ахнул.

— Не упали, — громко повторил Ржевский и вручил коробочку дьякону. — Смотрите, сами не уроните.

Рыкова, не имея возможности спасаться бегством, решила спрятаться за ближайший столб, подпиравший своды, но поручик нагнал вредительницу и страшным шёпотом произнёс:

— Ещё один такой фокус — поцелую вас без предупреждения.

Однако настало время ехать за невестой. Но для этого Ржевскому следовало воспользовался не каретой, в которой он прибыл, а своей коляской. Ванька, конечно, знал весь свадебный распорядок, касающийся барина, и подкатил к паперти сразу, как поручик показался в дверях церкви.

Пушкин всё так же сидел на облучке возле Ваньки.

— Пересядь в коляску. Поговорить надо, — сказал Ржевский другу.

— Что случилось? — спросил поэт, когда коляска уже ехала по улице в сторону дома Бобричей.

— Рыкова проказит, — ответил Ржевский. — Я думал, она смирилась, угомонилась, но нет. Из-за неё жених чуть кольца не уронил, а это дурная примета. Боюсь, Рыкова и тебе решит насолить, если на свадьбе покажешься.

— Ты меня гонишь?

— Нет, но…

— Тогда довольно об этом, — сказал Пушкин. — Я уже решил на свадьбе погулять и не отступлюсь. А на счёт Рыковой… считай, что ты меня предупредил. Но испортить мне веселье я ей не позволю.

Ржевский задумался:

— Чувствую, придётся мне Рыкову поцеловать при всех, как я и грозил. Не хочу, а придётся.

* * *

Тасенька в подвенечном платье была так же похожа на журнальную картинку, как и Петя, а сама на себя не похожа.

Когда поручик явился к Мещерским, Тасенька в своей спальне обувалась. Точнее, невесту обували. Она сидела возле туалетного столика, а её шафер, с которым Ржевский был знаком лишь шапочно, одевал ей белую атласную туфельку. Судя по всему, не в первый раз, потому что Тасенька чуть привстав, с неудовольствием заметила:

— Опять мешают.

Согласно обычаю, шафер невесты должен был во время обувания положить ей под каждую пятку по золотой монете, чтобы «всю жизнь ступала по золоту». Но что-то не ладилось.

Завидев Ржевского, княгиня София Сергеевна, сидевшая в спальне на кровати, сказала:

— Что ж делать, Тася. Потерпи. Смотри, вот уже и Александр Аполлонович приехал. Не время привередничать. Пора в церковь.

Белобровкина, сидевшая рядом с Софией Сергеевной, повторила:

— Потерпи. Надо обычай соблюсти.

Тасенька сделала несколько шагов:

— Маменька, я на обе ноги буду хромать.

— А ты на мысок опирайся, не на пятку, — сказала княгиня.

Тасенька, стараясь сохранять невозмутимость, сделала ещё два шага.

— Вот и умница. Почти не хромаешь, — сказала Белобровкина.

Ржевский протянул руку:

— Пойдёмте, Таисия Ивановна.

Парикмахер, присутствовавший здесь же, накинул невесте на лицо фату, приколотую к замысловатой причёске.

Портниха, тоже стоявшая рядом, в последний раз оправила на Тасеньке юбку и осталась довольна результатом.

Одна из служанок, чуть пригладила края Тасенькиной белой атласной накидки с опушкой из белого меха и такой же меховой подкладкой. Всё-таки ноябрь на дворе.

У крыльца уже стояла роскошная белая карета, запряжённая четвёркой серых (почти белых) коней. Ржевский посадил туда невесту и какого-то мальчика с большой иконой — отнюдь не белой. Сам же должен был ехать в своей коляске впереди, как бы расчищая для кареты путь.

Ещё одну карету подготовили для Белобровкиной и для князя Ивана Сергеевича, которым обычай не мешал присутствовать на свадьбе. Этот экипаж должен был замыкать «поезд».

Князь садился в карету с почти безразличным видом, а старушка Белобровкина была воодушевлена и на прощание сказала Софии Сергеевне:

— Не вздыхай. После тебе расскажу в подробностях, что там было и как.

Провожать невесту вышли все домашние слуги и долго махали вслед, когда экипажи выехали за ворота и покатили по улице.

Ржевский, сидя в открытой коляске, мог свободно наблюдать, как прохожие — и простые, и знатные — останавливаются на тротуарах и сворачивают головы. Зрелище для публики, надо думать, было впечатляющее, тем более что и коляску Ржевского — а он пробыл в доме Мещерских всего ничего — успели украсить по-свадебному: накрутить всяких лент и бубенчиков.

Рысак, запряжённый в неё, с непривычки прижимал уши и косился назад. Ни звон, ни новый вид экипажа коню явно не нравился, но следовало терпеть.

Кажется, была преодолена уже половина пути, когда Тасенька вдруг высунулась из окна кареты и закричала:

— Стойте! Стойте!

Все три экипажа остановились. Белобровкина, высунувшись из окна замыкающей кареты, с тревогой спросила:

— Тасенька, что такое?

— Я перчатку уронила, — послышался ответ.

— Куда уронила? — не поняла Белобровкина. — На улицу? Господи! Перчатку потерять — дурная примета. А зачем же ты руку с перчаткой в окно высовывала?

— Нет, я на пол кареты уронила, — сказала Тасенька.

Белобровкина опять не поняла:

— А чего тогда шум подымать? На полу кареты ничего с ней не будет.

— А вдруг испачкается, — возразила Тасенька. — Что же мне, в грязной перчатке замуж выходить? — Всё так же высунувшись из кареты, она повернулась в сторону Ржевского: — Александр Аполлонович, поднимите мне перчатку, пожалуйста.

Поручик подошёл и открыл дверцу:

— Куда перчатка упала?

Тасенька заговорила шёпотом:

— Александр Аполлонович, выньте мне деньги из туфель. Я сама хотела вынуть, но корсет так затянули, что я согнуться не могу.

— А обычай?

— Выньте. Иначе я не знаю, как в церкви стоять буду.

Поручик нагнулся, якобы за перчаткой, а на самом деле помог Тасеньке освободиться от туфель, вынул из каждой туфли золотую николаевскую монету в пять рублей и обул невесту обратно.

Теперь было понятно, отчего ей так неудобно. Монеты оказались большие и к тому же новые — не успели истереться, то есть края у них остались довольно острыми.

За спиной Ржевского кто-то присвистнул. Это был Пушкин, который ради любопытства увязался за поручиком.

— Что за варварские обычаи! — тихо воскликнул он. — Такое в обуви носить — это же пытка!

Тасенька сразу узнала голос, а глазам не поверила:

— Александр Сергеевич? Это вы? Здесь? Но как?

— Меня Александр Аполлонович на вашу свадьбу пригласил.

— О! Я очень рада! — воскликнула Тасенька. — А бумаги вам вернуть удалось?

— Можно сказать, что так, — ответил Пушкин. — Два листа сожжены, а третий съеден. Теперь мне ничто не угрожает. А само стихотворение не потеряно. Оно здесь. — Поэт указал на свой лоб.

—