моих родителей недели две назад. Я хорошо его запомнила. А это просто цыган.

София Сергеевна посмотрела на Рыкову.

— Анна Львовна, что же вы молчите! Одно ваше слово может прекратить этот балаган, который здесь непонятно кто и непонятно зачем устраивает.

Подвывалова, услышав такие слова, насторожилась, а княгиня бросила на неё гневный взгляд и произнесла:

— Вы кто? Сумасшедшая? Какое похищение? Да ещё с соучастием Пушкина! Что вы несёте? А если вы такое несёте в здравом уме, то я на вас жалобу подам. За клевету, которая затрагивает мою дочь. Ведь это её свадьба, а вы здесь балаган устроили!

Подвывалова перевела взгляд на Рыкову, будто хотела сказать: «Я же для вас старалась! Неужели, всё зря?»

Рыкова чуть кашлянула, чтобы привлечь к себе внимание:

— Господин Пузевич, я не смогу вам всего объяснить в двух словах. Поэтому прошу набраться терпения. Во-первых, вам следует знать, что это, — она указала на Пушкина, — это Пу…

Ржевский понял, что Рыкова намерена раскрыть инкогнито Пушкина и рассказать о дебоше, устроенном в её доме. Медлить было нельзя ни мгновения! Только решительное наступление, и будь что будет! Поручик вскочил, кинулся на Анну Львовну и заткнул ей рот поцелуем.

Общество ахнуло. Только генерал Ветвисторогов отчего-то крикнул:

— Горько!

Княгиня София Сергеевна фыркнула:

— Генерал, вы разве не видите, что это не молодожёны целуются, а шафер с посажённой матерью?

— А что? Им нельзя? — спросил Ветвисторогов.

Ржевский наконец оторвался от Анны Львовны. Он не просто так растягивал время поцелуя почти на целую минуту. Это позволяло надеяться, что Рыкова долго не сможет отдышаться, то есть не сможет толком говорить, тем самым давая время поручику говорить за неё.

— Так что за «пу»? — спросил Пузевич.

— Она хотела сказать, что это пустяк! — громко объявил Ржевский.

— А! — сообразил начальник полиции. — Выходит, это было ненастоящее похищение? — Он обернулся к Подвываловой. — Мария Сергеевна, что же вы мне голову морочите? Точнее, не мне, а служителям правопорядка. Тут явно не требуется нашего вмешательства. Не спорю, похищение госпожи Рыковой может со стороны показаться странным, ведь она не девица, которая живёт с родителями, а вдова и живёт одна. Но для разжигания чувств почему бы и нет. Это вовсе не преступление, когда мужеский и женский пол, давно достигшие совершеннолетия, да по обоюдному согласию…

Общество, которое только что молчало, теперь весело загудело.

— Александр Аполлонович, — обратился Пузевич к Ржевскому. — Я так понимаю, мне следует вас поздравить? С помолвкой не затягивайте.

Однако Подвывалова не собиралась сдавать позиции:

— А вы уверены, господин Пузевич, что согласие было обоюдное? Вы не Ржевского слушайте. Вы Анну Львовну послушайте. Она же ничего не успела сказать!

Рыкова наконец отдышалась, поэтому поручик снова готовился, если необходимо, заткнуть ей рот тем же способом, что и прежде. Теперь она, конечно, поняла, что Ржевский нисколько не шутил, когда говорил: «Ещё один фокус — и поцелую без предупреждения». Однако теперь, когда поручик исполнил свою угрозу, даме уже было нечего терять. Теперь весь город будет судачить, что у неё роман и что её поведение вовсе не так безупречно, как казалось. Она наверняка захочет в ответ доставить своему обидчику неприятности, а самой большой неприятностью Ржевский считал раскрытие пушкинского инкогнито.

— Анна Львовна, вам есть, что сказать? — спросил Пузевич.

И тут произошло то, чего поручик никак не ожидал. Дама, улыбнувшись, произнесла всего одну фразу, причём так быстро, что он никак не успел бы этому помешать.

Всего одна фраза! Так смыкаются челюсти капкана, который хватает вольного зверя и ни за что не отпустит. Перед глазами Ржевского промелькнула вся жизнь — вольная, полная радостей, которая теперь закончилась.

В прежние времена поручик не раз оказывался в подобных ситуациях, но успевал сбежать до того, как злополучная фраза сорвётся с уст дамы. Он даже гордился своей ловкостью, но сейчас всё повернулось иначе. Сбежать до того, как прозвучит фраза, это и впрямь ловкость. Но сбежать после — трусость.

И ладно бы, дама произнесла это наедине, когда никто посторонний не слышит. В таком случае ещё как-то можно было договориться либо с дамой, либо со своей совестью. Однако всё произошло прилюдно, на глазах у собрания, которое будто нарочно не шумело и ловило каждый звук.

Вот почему Ржевский теперь почувствовал себя пойманным. «Нет, у людей не будет повода решить, что я — трус, — сказал он себе. — Пусть это верная погибель, но ни отступать, ни бежать я не могу».

Всё вокруг потемнело, ноги как будто отказались служить поручику, и он плюхнулся на стул рядом с Рыковой, а та повторила злополучную фразу:

— Я согласна. — Дама оглядела всё собрание. — Александр Аполлонович сделал мне предложение, и я согласна. — Она обернулась к Бобричам: — Надеюсь, теперь вы поняли, почему утром на мне был такой странный наряд? Можете считать меня чудачкой, но я, в самом деле, хотела, чтобы Александр Аполлонович меня похитил. Когда для союза нет никаких препятствий — это же так скучно.

Подвывалова растерянно смотрела на Рыкову:

— А как же?.. — она кивнула на Пушкина.

— Милая Мария Сергеевна, — отвечала ей Рыкова, — я очень тронута вашей заботой обо мне. Прошу простить меня за то, что невольно поставила вас в неудобное положение. Будьте уверены, что я приложу все усилия, чтобы искупить свою вину. А этот цыган, — она взглянула на Пушкина, — вообще здесь ни при чём. А впрочем, может быть, он согласится спеть и на нашей с Александром Аполлоновичем свадьбе?

Анна Львовна засмеялась собственной шутке, и смеялась всё громче, а под конец захохотала просто демонически.

«Это не к добру, — подумал Ржевский. — Устроит она мне такую семейную жизнь, что волком взвою».

* * *

Поручик не помнил, когда полиция ретировалась. Не помнил, куда делась Подвывалова. Смутно помнил, как все начали поздравлять его и Анну Львовну. Так же смутно помнил, чем закончился праздник и в котором часу гости начали разъезжаться.

Ржевскому, раз уж он стал похитителем Рыковой, следовало вернуть даму туда, откуда увёз. И, как назло, это сомнительное удовольствие растянулось надолго — ехать пришлось очень медленно, ведь ночь выдалась тёмная, а в Затверецкой части, где жила Анна Львовна, не было фонарей.

Снег порошил так, что заставил поднять верх коляски. Становилось всё холоднее, чувствовалось скорое приближение зимы, поэтому Рыкова почти