неосознанно подсела к поручику поближе, прижалась боком, чтобы не мёрзнуть.

Ржевский, конечно, это заметил, но ситуация совсем его не радовала. Он сидел неподвижно и слушал, как где-то в стороне тоскливо воет собака. «Волком взвою», — в который раз подумал он, а дама, будто угадав его мысли, произнесла:

— Согласитесь, Александр Аполлонович, ловко я вас. Не ожидали?

— Не ожидал, — признался Ржевский.

— Вы, конечно, полагали, что я из тех женщин, которые превыше всего ценят свою свободу и никому не уступают. Поэтому, когда вы взялись меня прилюдно целовать, то были уверены, что я предпочту смириться с испорченной репутацией, но остаться свободной.

— Вы сами говорили, мадам, что между нами ничего не может быть.

— А ничего и не будет, — ответила Рыкова. — Я собираюсь выйти за вас замуж не для того, чтобы вы меня в постели развращали.

— Не понял.

— Я выйду за вас замуж, чтобы иметь над вами власть. Пушкина я из-за вас упустила, зато вы сами от меня никуда не денетесь. Я так или иначе совершу доброе дело — спасу пропащего человека.

— Пропащего?

— Да. Вас. Наставлю вас на путь истинный. И раз уж Пушкин ускользнул…

— Не называйте Пушкина ужом, — буркнул Ржевский. — Он достойный человек.

— А я и не называла его ужом. Правда, достойным человеком назвать тоже не могу. Пушкин стал бы достойным, если б я за него взялась, но раз уж остался вольной птицей…

— Ну вот опять! — снова буркнул поручик. — Опять ужом назвали. И как уж может одновременно быть птицей?

Рыкова устало вздохнула.

— Что-то вы сегодня плохо соображаете. Ладно. Поговорим в другой раз. А у меня будет время подготовить договор.

— Как с Пушкиным?

— Да. Всегда лучше, когда все условия изложены на бумаге.

— Впишите туда сразу, что обязуетесь не портить репутацию Таисии Ивановне Мещерской… то есть Бобрич, а также её мужу и всей родне. — Ржевский подумал немного. — И на счёт Адели Эмильевны Хватовой то же самое впишите. Из клуба своего исключайте, если не передумали, а репутацию ей портить не смейте.

— Что ж. — Рыкова хмыкнула. — Я вижу, что мы договоримся.

В гостиницу поручик вернулся в мрачном настроении. Он чувствовал свинцовую усталость во всём теле, но сна не было ни в одном глазу.

Ванька помог барину раздеться и вышел из спальни, забрав с собой зажжённый канделябр, а Ржевский ворочался около часа, глядя, как за окнами сыплет снег.

Рядом с кроватью стоял стул, на спинке которого висела гусарская куртка поручика. На сидении виднелись сложенные рейтузы, а возле стула пристроились сапоги.

Ржевский, глядя на всё это, подумал немного, взял рейтузы, развернул и положил на сиденье так, чтобы штанины свисали. Затем поставил сапоги перед стулом, а концы штанин заправил в голенища. Теперь в сумраке создавалось впечатление, что на стуле кто-то сидит.

Для пущего эффекта поручик свернул комом рубашку и поставил этот ком на то место, где должна торчать голова. Воротник куртки был твёрдый, и это позволяло надеяться, что ком, опираясь на воротник, удержится на месте.

Сев на кровать, Ржевский спросил:

— Ну? Что смотришь, братец? Влип я в историю, как никогда прежде не влипал. И что теперь делать? Я, конечно, говорил, что готов принести жертву ради русской литературы, но чтоб такую… А теперь деться некуда. Бежать — назовут трусом. Может, застрелиться?

Собеседник молчал.

— Нет. — Ржевский вздохнул. — Застрелюсь — всё равно трусом назовут. Скажут, со страху застрелился. Значит, придётся жениться.

Голова собеседника сокрушённо опустилась, а затем и вовсе упала на пол.

— Эх, — снова вздохнул поручик. Он прилёг на край кровати, будто на нары в остроге, и снова принялся смотреть на падающий за окнами снег.

Очевидно, сон всё-таки пришёл, потому что Ржевский опомнился только тогда, когда за окнами было светлым-светло, а в лицо кто-то дышал. Кто-то, кто недавно угощался пирогом с капустой. Это был Ванька.

— Барин, к тебе гость настырный. Я говорил, что ты почиваешь, а он говорит: «Ты доложи, а там посмотрим».

— Гость назвался?

— Пётр Иванович Мещерский.

Поручик спросонья не сразу сообразил, кто это. Сначала показалось, что явился Петя Бобрич. «Нет, ерунда получается, — сказал себе Ржевский. — Ведь когда Тасенька за Петю вышла, то не он стал Мещерский, а она стала Бобрич». Правда, по всем признакам, верховодить в семье предстояло именно Тасеньке, так что Петя в некотором смысле стал Мещерским. Но не на самом же деле стал, чтобы в гостях так представляться!

«И ведь Петя — Алексеевич, а не Иванович, — продолжал спросонья рассуждать поручик. — А кто ж тогда Иванович? А! Это ж Петруша! Тасенькин братец».

«Гони его в шею», — хотел было сказать Ржевский, но не успел, потому что возле дверей послышался голос:

— Александр Аполлонович, прошу прощения за внезапный визит, но я вам письмо принёс от своей сестры. Обязан отдать лично в руки.

— А чего в такую рань? — спросил поручик. — Разве дело неотложное? Чего вы врываетесь ко мне в такое неподходящее время? — Он посмотрел на настенные часы. — В час дня? Ну ладно.

Пришлось вылезти из кровати и надеть халат, а после этого Ржевский проследовал в гостиную, на ходу взяв у гостя, стоявшего в двери, письмо:

— Благодарю, что доставили.

Поручик распечатал и хотел читать, но вдруг с опаской оглянулся — не вздумает ли гость подсматривать.

Петруша, заметив это, лишь улыбнулся и сказал:

— Не беспокойтесь, Александр Аполлонович. Незачем от меня прятаться. Я и так всё знаю.

— Что «всё»?

— Всё. И о Пушкине, в том числе.

— Значит, Таисия Ивановна вам рассказала?

— Не только. Мне сам Пушкин признался. Ещё на вчерашнем застолье.

— Когда именно?

— Перед нашей с вами словесной дуэлью. Когда он подошёл ко мне, я его спрашиваю: «Может, ты всё-таки Пушкин?» Тот посмотрел на меня и приглушённо так говорит, для меня одного: «Когда б я был Пушкин, я бы отправился в цыганский табор, дал бы цыганам денег, сколько просят, а взамен велел бы выучить мои стихи, которые цензура не пропускает. И пусть бы цыгане пели их и рассказывали везде, где окажутся. Ведь, слава Богу, цыганские концерты пока цензуре не подлежат, в отличие от печатных изданий и постановок в театре».

— Так