дней, которая с головокружительной быстротой преобразила мир за последние десятилетия, также началась задолго до того, как компьютеры начали использоваться специалистами в разных областях. Так и в XVIII в. решающим стало не изобретение новой технологии, а применение уже существующей, но в гораздо большем масштабе, чем когда-либо прежде. Это и привело к беспрецедентному изменению представлений англоговорящих людей об относительной силе устного и печатного слова.

В результате по всей Англии и ее американским колониям люди перестали подавать иски друг против друга из-за устных оскорблений. Со времен Средневековья такие разбирательства были чрезвычайно распространены, а уже в начале XVIII в. они практически исчезли. То же самое произошло и с наказанием за дерзкие высказывания: столетиями дворяне преследовали нижестоящих за так называемое scandalum magnatum – злословие в адрес знати. В XVI–XVII вв. такие процессы были частыми и успешными. Однако в XVIII в. они практически сошли на нет. Резко сократилось и количество судебных преследований за подстрекательство, которые до 1700 г. были очень распространенным явлением. Даже во время революционной паники 1790-х гг. реальных наказаний за устную клевету на власть было ничтожно мало по сравнению с прошлыми эпохами. Вместо того чтобы рассматривать такие высказывания как опасные, способные подорвать репутацию и государственный порядок, англичане стали воспринимать их как нечто относительно безобидное.

Причиной тому было не только возрастающее значение печати, но и новые представления о самой природе живого слова. Наблюдатели XVIII в. уже не рассматривали устные высказывания как угрозу межличностным отношениям, а видели в них одно из удовольствий, связанных с общением. Такое отношение соответствовало многим новым, просвещенным убеждениям, например о том, что Бог, по сути, милостив, что человек по природе склонен к добру, а изящное общение между полами служит признаком цивилизованности. Этому способствовало также новое физиологическое, материалистическое понимание человеческого тела и того, что порождает язык – не сердце или душа, а голосовые связки.

До 1700 г. англоязычные моралисты посвящали сотни страниц своих трактатов рассуждениям об управлении языком, этой самой непокорной частью тела. Однако в XVIII в. этот популярный жанр фактически исчез, уступив место увлечению искусством светской беседы – доброжелательного, дружеского разговора. Трактат «Об управлении языком», последнее сочинение на эту тему, опубликованное на английском, вышел в 1726 г. Как и его предшественники XVI и XVII вв., автор, Джозеф Батлер, был серьезным богословом, известным писателем и авторитетным специалистом по этике. Но его взгляды были, по сути, противоположны подходу предшественников: он считал, что люди от природы добры и язык дан им Богом для «наслаждения». У него отсутствовали упоминания о порочности человеческой природы, о греховности языка и о трудности его сдерживания. Когда апостол Иаков говорил об «обуздании языка», уверял читателей Батлер, он имел в виду не скверные слова, а лишь склонность к излишней болтливости. Батлера заботили не грех и его избежание, а правила вежливого общения.

Также примерно с 1700 г. речь все чаще начинают отличать от прочих видов действий. Даже на процессах о клевете оскорбительным словам стали придавать меньше значения, чем другим обидным поступкам. Судьи, законники и даже свидетели все чаще сомневались в том, что одни только слова способны причинить реальный вред. Как утверждали Тренчард и Гордон в 1721 г., «лживое высказывание» неизменно причиняет обществу и миру гораздо меньше вреда, чем «злое дело».

Это различие способствовало формированию нового представления о том, что написанное слово весомее, чем сказанное. Раньше такого не было – традиционное восприятие силы высказывания складывалось в мире, где господствовала устная коммуникация. Примерно до 1600 г. даже юристы не проводили различия между устной клеветой и письменным пасквилем. В 1644 г. в «Ареопагитике» Мильтона все еще подразумевалось, что устное распространение идей «от дома к дому» более опасно, чем их публикация. Лишь в последующие десятилетия это предположение стало постепенно пересматриваться. К концу XVII в. английские юристы начали утверждать, что существует принципиальная разница между оскорбительными словами и письменными материалами, поскольку последние являются публичными, а первые – это частный проступок.

Ту же эволюцию можно проследить и в языке законодательства. Средневековые и ранние современные законы почти не различали устное и письменное слово. Например, английский закон 1275 г. против подстрекательства к мятежу считал преступлением просто «высказывание или публикацию какой-либо ложной новости». Глостерский статут (1378) против клеветы, «ложных новостей» и тому подобного запрещал кому бы то ни было высказывать любую неправду. В этих законах вообще не упоминалось о письменном выражении мнения. Аналогичные законы конца XVI в. в первую очередь относились к устным высказываниям и лишь во вторую очередь – к чему-либо написанному или напечатанному. В XVII в. письменное и устное выражение мнения стало рассматриваться как равноценное. Так, в некоторых указах Якова I говорилось только о «пере или речи» без упоминания печати, тогда как законы о государственной измене 1640-х и 1650-х гг. в равной степени распространялись на «открытое заявление», проповедь, письмо и печать. Еще в 1686 г. королевский манифест в Шотландии подтверждал древний запрет на нелояльные публичные и частные высказывания без упоминания письменных или печатных материалов.

Показательно то, что это шотландский манифест, а не английский. В местах, где печать была менее распространена, контроль за устными высказываниями сохранял первостепенное значение, как мы уже видели. Во время Войны за независимость США большинство мятежных штатов приняли законы, криминализировавшие лоялистские высказывания – как устные, так и письменные. В 1792 г. штат Виргиния принял закон против «ложных новостей» по образцу старых английских статутов. Это была попытка пресечь устное распространение сведений о восстании рабов и свободных чернокожих, недавно вспыхнувшем в расположенной неподалеку французской колонии Сен-Доминго.

Законы европейских государств XVIII в. также иногда напоминают о мире, в котором печать оставалась второстепенным и строго контролируемым средством информации, а упор по-прежнему делался на контроль устных высказываний и рукописных материалов. Например, в России начала XVIII в. несанкционированное обсуждение личности или политики царя могло караться смертью, а в 1718 г. Петр I сделал преступлением написание чего бы то ни было «за закрытыми дверями». В середине XVIII в. в Швеции запрещалось обсуждать щекотливые темы даже в частных рукописных текстах. Вот почему шведский закон 1766 г. говорил о «свободе письменного изложения мнений и печати», о праве писать наряду с правом печатать: оба эти права раньше были ограничены, и оба важны. Печать по-прежнему находилась далеко не в центре общественной жизни. Во Франции контроль над устными высказываниями сохранялся еще дольше. Целый ряд законов старого режима и революционной Франции преследовал устные высказывания. В 1790-е гг., как мы видели в главе 7, тысячи мужчин и женщин были заключены в тюрьму и казнены за «подстрекательские» слова.

В Англии, напротив, законы XVIII в. рассматривали написанное и напечатанное слово как нечто более серьезное, чем сказанное. Даже публичная проповедь со временем стала считаться абсолютно отличной от печатной продукции. Уже в 1710 г. это проявилось на