газет, обманывать, развращать и одурачивать эксплуатируемые и угнетенные массы народа».

Через несколько часов после большевистского переворота 27 октября, уже закрыв многие оппозиционные газеты, Ленин издал знаменательный декрет по этому вопросу. Действия против «контрреволюционной прессы», говорилось в нем, вызвали обвинения в лицемерии, как будто «новая социалистическая власть нарушила фундаментальный принцип своей программы, посягнув на свободу печати». Но это неправда, поскольку настоящей свободы печати никогда еще не существовало:

То, что скрывается за этим либеральным фасадом, в действительности является свободой для имущих классов, захвативших львиную долю всей прессы, беспрепятственно отравлять умы и затемнять сознание масс. Каждому известно, что буржуазная пресса – одно из самых мощных орудий буржуазии. Особенно в критический момент, когда новая власть, власть рабочих и крестьян, только утверждается, нельзя оставлять это оружие целиком в руках врага, ибо оно не менее опасно, чем бомбы и пулеметы. Вот почему были приняты временные чрезвычайные меры против той желтой и зеленой прессы, которая готова утопить в потоке грязи и клеветы только что одержанную народом победу.

Таким образом, строго запрещалось «неподчинение», «подстрекательство» и «клеветническое искажение фактов» в печати.

Как только новый режим окрепнет, обещал Ленин, прессе «будет предоставлена полная свобода в пределах законной ответственности»: будущие законы о печати станут «самыми широкими и прогрессивными» из когда-либо существовавших. Но уже через несколько дней большевистские лидеры во главе с Лениным и Троцким пояснили, что подавление буржуазных газет и захват их типографий на самом деле были не чрезвычайной акцией по пресечению «попыток контрреволюции, а необходимой переходной мерой для установления нового режима, при котором общественное мнение не будет самовластно фабриковаться капиталистами, владеющими бумагой и типографиями». Возврата назад быть не могло:

Восстановление так называемой «свободы печати», то есть возвращение типографий и бумаги капиталистам – отравителям народного сознания, было бы недопустимой капитуляцией перед волей капитала, сдачей одной из важнейших позиций рабочей и крестьянской революции.

Это альтернативное видение подлинной свободы печати вскоре обрело практические очертания. В тот же день, 4 ноября, было принято постановление, в соответствии с которым все частные типографии и запасы бумаги конфисковывались и передавались в общее пользование, «чтобы партии и группы могли использовать технические средства печати сообразно с их реальной идеологической силой, то есть пропорционально числу сторонников». Вместо нечестного капиталистического рынка идей должен был появиться справедливый и равноправный рынок.

Три дня спустя дело дошло до другого существенного источника капиталистической власти и коррупции в СМИ – была национализирована реклама. В начале нового года появился Революционный трибунал печати с широкими полномочиями для борьбы с «преступлениями и действиями против народа, совершенными с использованием печати», такими как публикация «ложной или извращенной информации по общественным вопросам». В то же время, чтобы поддержать печатников, оставшихся без работы, а также для просвещения масс было учреждено Государственное издательство. В его обязанности входил выпуск большого количества учебников, бесплатных изданий классиков и великих произведений литературы, которые, согласно декрету, стали достоянием народа. В июле 1918 г. первая конституция новой Советской Республики закрепила это определение свободы слова:

В целях обеспечения свободы выражения мнений для трудящихся масс Российская Социалистическая Федеративная Советская Республика упраздняет всякую зависимость печати от капитала, передает в руки рабочего класса и беднейшего крестьянства все технические и материальные средства для издания газет, брошюр, книг и т. д. и гарантирует их свободное распространение по стране.

Эта радикальная перестройка рынка идей вызвала огромное сопротивление не только со стороны тех, против кого она непосредственно была направлена, но и со стороны других революционных групп, с которыми большевики изначально делили власть, таких как меньшевики, левые и правые эсеры, и даже со стороны небольшой части ведущих большевиков, включая Николая Ивановича Дербышева, их собственного недавно назначенного комиссара по делам печати. В течение ноября и декабря 1917 г., когда в стране разворачивалась Гражданская война, эти несогласные осуждали декреты о печати и рекламе, пытались добиться их отмены, призывали к восстановлению свободы печати и в конце концов в знак протеста подали в отставку.

Их аргументы разделял и почитаемый писатель-социалист Максим Горький, давний сторонник большевиков, чья газета «Новая жизнь» была одной из немногих, которым позволили выходить, пока и ее не закрыли летом 1918 г. Прежде он критиковал капиталистические газеты как «клубок ядовитых змей, отравляющих и пугающих обывателя злобным шипением и обучающих его "свободе слова" или, точнее, свободе искажать правду, свободе клеветать». Но после большевистского переворота Горький неоднократно порицал Троцкого и Ленина за их деспотическое, возмутительное, «постыдное отношение к свободе слова», которое нанесет «большой вред делу революции». Сам Карл Каутский предупреждал в 1918 г., что большевистское переопределение свободы печати было не социалистической мерой, а просто диктатом со стороны небольшой группы экстремистов, которые не смогли прийти к власти демократическим путем.

Спорить с этим трудно. И все же это была практическая попытка решить проблемы владения СМИ, прибыли и общественного блага, над которыми социалисты к тому времени бились уже почти столетие. Именно поэтому 4 ноября 1917 г., спустя всего две недели после переворота, когда политика большевиков в отношении печати подвергалась жесткой критике в Центральном исполнительном комитете, несколько ораторов решительно поддержали ее. Конечно, «мы защищаем свободу печати», объяснял Варлам Аванесов,

…но это понятие должно быть отделено от старых мелкобуржуазных или буржуазных представлений о свободе. У новой власти хватило сил отменить частную собственность на землю, нарушив тем самым права помещиков, и было бы странно ожидать, что советская власть станет отстаивать устаревшие представления о свободе печати. Сначала нужно освободить газеты от капиталистического гнета, как освободили землю от помещиков, и только тогда мы сможем провозгласить новые социалистические законы и нормы, закрепляющие свободу, которая будет служить всему трудовому народу, а не одному лишь капиталу.

«Возврат к капиталистическому способу ведения дел» невозможен, соглашался Троцкий: почему тем, у кого есть деньги, должно быть позволено наводнять СМИ ложью, независимо от их народной поддержки? На этот вопрос существует только два ответа: «либо свобода для буржуазной прессы, либо конфискация бумаги и типографий для передачи их в руки рабочих и крестьян». «Мы движемся на всех парах к социализму, – уверенно заключал Ленин, – и поэтому, конечно, вводим нечто новое». Отныне свобода печати не будет означать просто «свободу скупать газетную бумагу и нанимать толпы писак». Нам необходимо «не дать капиталистам в одиночку пользоваться свободой печати и наводнять деревни своими дешевыми газетами. Мы должны перестать верить в то, что пресса, зависимая от капитала, может быть свободной. Это важный принципиальный вопрос».

ИСТИНА В ТОТАЛИТАРНОМ ОБЩЕСТВЕ

Чем все это закончилось, известно. Не «самой широкой и прогрессивной» свободой слова за всю