прекратили существование), а затраты на печать стремительно росли. Если в 1800 г. можно было основать или купить лондонскую ежедневную газету примерно за £1000, то к 1846 г. запуск газеты вроде Daily News обходился уже в £100 000. Такие суммы объяснялись отчасти повышением затрат на все более индустриальные технологии печати, но главным образом отражали стремительный рост прибылей от продаж и рекламы. В 1780-х гг. популярная газета могла приносить инвесторам около £1000 в год, а в 1845 г. The Times выплатила своим акционерам дивиденды в размере почти £30 000.

Большинство английских газет также получали субсидии от правительства или от оппозиционных партий – или же попросту корректировали свою политику ради прибыли и увеличения доли рынка. Кроме того, вплоть до середины XIX в. налоги на бумагу и рекламу, отчасти рассчитанные на то, чтобы сделать газеты слишком дорогими для бедняков, были помимо политики еще одним способом формирования мира печати. Отмена этих налогов в 1850-х гг., в свою очередь, была нацелена на то, чтобы перекроить рынок и уничтожить дешевые подпольные газеты радикального рабочего движения, которые существовали на совершенно иной, более демократичной экономической основе. Таким образом, несмотря на все возрастающее разнообразие изданий, рынок печатных новостей и мнений, вместо того чтобы быть прозрачным, нейтральным или одинаково доступным для всех, оставался под властью скрытых, корыстных и партийных интересов.

Так было не в одной Англии, но и во всем западном мире. Поэтому к началу XIX в. осведомленные наблюдатели стали привычно подчеркивать не только растущую силу печати, особенно периодических изданий, но и ее продажный, двуличный характер. «Продажность и низость прессы, – жаловался Уильям Коббет в 1807 г., – делает ее врагом подлинной свободы: богатые и влиятельные контролируют все, в то время как бедные и угнетенные лишены возможности взывать к справедливости общества». В этот «механический век», писал Томас Карлейль в 1829 г., редакторы газет стали новыми властителями, но их мотивы и цели пагубны. Заблуждающийся герой его романа Sartor Resartus (1834–1835) восторгается тем, что «журналисты теперь истинные короли и священники», но результаты их деятельности явно сатанинские. Великий французский писатель Оноре де Бальзак в своих романах 1830-х гг. приводил аналогичные аргументы, опираясь на собственный болезненный опыт работы печатником, издателем и журналистом. «Журналистика, видите ли, это религия современного общества», – объясняет один из его персонажей, подразумевая, что ее дьявольские служители обладают огромной властью, но используют ее для распространения мифов, в которые сами не верят. Мораль была в том, что не только государственная цензура препятствует истине, но и стимулы рынка. Печать стала всего лишь товаром; ее успех зависел от капитала, а не от мастерства; газеты регулярно вводили читателей в заблуждение ради денег.

Такой же точки зрения придерживались авторы и читатели политически радикальной, «нештемпелеванной» английской прессы, названной так потому, что она уклонялась от гербового сбора с бумаги и других попыток подавить печать рабочего класса. Эти дешевые народные газеты, чей общий тираж соперничал с легальной прессой, прямо связывали несвободу и продажность печати с угнетением трудящихся. Непрестанно обвиняя своих «штемпелеванных» конкурентов в продажности, они обличали лицемерие так называемых поборников свободной прессы, которые на деле манипулировали законом и рынком, «чтобы увековечить рабство и деградацию рабочих». По их мнению, легальная пресса выступала только от имени «капиталистов, бездельников и грабителей», которые богатели за счет рабочих – истинных создателей национального богатства. Печатный станок – самый мощный из когда-либо изобретенных инструментов, предупреждала газета The Poor Man’s Guardian в 1835 г., но в Англии, Франции и Соединенных Штатах он находится в основном в руках «преследующих выгоду», а не тех, «кто отстаивает права трудящихся». Как объяснял постоянно подвергаемый гонениям издатель этой газеты Генри Хетерингтон, радикальная пресса способствовала достижению политической справедливости двояким образом – «ускоряла воцарение свободы печати и открывала путь к освобождению рабочего класса». В следующем десятилетии талантливый молодой европейский журналист, опираясь на схожие идеи, положил начало переосмыслению традиционной теории свободы печати. Его звали Карл Маркс.

На протяжении первой половины своей взрослой жизни Маркс активно писал для прогрессивных газет не только в Германии, Бельгии и Франции, но и в Британии и Америке. Практически все континентальные газеты, с которыми он сотрудничал в 1840-х гг., подвергались жесткой цензуре, преследованиям и в конце концов закрывались властями. Его первое крупное политическое эссе было выступлением против цензуры, спровоцированным прусским указом от декабря 1841 г. Несколько месяцев спустя, в свой 24-й день рождения, он начал карьеру в кельнской газете Rheinische Zeitung с получившей известность серии статей на ту же тему, а в следующем году, после постоянных стычек с цензорами, ушел с поста редактора в знак протеста против их действий. В тот период, до того как Маркс разработал собственную систематическую политическую философию, его взгляды были довольно традиционными. Главные аргументы сводились к тому, что прусскую систему предварительной цензуры следует заменить современным законом о печати, как в других странах, и что свободная пресса есть воплощение голоса народа – она одновременно «является продуктом общественного мнения и создает общественное мнение».

В 1844 г. Маркс переехал в Париж, принял коммунизм, начал сотрудничать с Фридрихом Энгельсом и вместе с ним приступил к разработке теоретических основ нового, материалистического подхода к истории, политике и освобождению эксплуатируемых трудящихся масс всего мира. Когда в 1848 г. в Европе начались революции, они оба поспешили вернуться в Пруссию, чтобы основать новую газету в поддержку революционного дела. К этому времени у них сформировалась более четкая, боевая вера в способность прессы осуществлять перемены. До своего закрытия и изгнания Маркса в Лондон весной 1849 г. их Neue Rheinische Zeitung открыто выступала за «революционный террор» и «социально-республиканскую революцию». Когда Маркса привлекли к суду за нападки на правительственных чиновников, он с вызовом заявил, что «первый долг прессы… подрывать основы существующей политической системы».

Свою уверенность в революционной силе прессы Маркс и Энгельс дополняли глубокой критикой либеральных представлений о свободе печати. В центре их внимания была пагубная власть денег. Предельно неравное распределение богатства искажало работу СМИ, чрезмерно усиливая одни голоса и подавляя другие. К тому же погоня за прибылью была несовместима с поиском истины. Уже в своих первых работах о цензуре в 1842 г. Маркс задумывался над тем, как финансовые ограничения сказываются на свободе печати. «Главный аспект свободы прессы предполагает отсутствие торговли, – размышлял он. – Конечно, пресса – тоже торговля, но это занятие не автора, а печатников и распространителей». Во Франции, отмечал он, газеты «не подвергаются интеллектуальной цензуре, но там есть материальная цензура – высокий залоговый взнос [требуемый для получения лицензии на печать]. Это влияет на прессу с финансовой точки зрения, поскольку уводит ее из сферы истины в сферу измышлений, выгодных крупному бизнесу».

В 1846 г. в статье для английского