из виду, но заметил, как он упал в воду. Круги медленно расходились по поверхности, напоминая глаз с расширяющимся зрачком.

– Я так хочу выбраться отсюда, Бентли, – продолжала она, пока он молчал. – Я хочу остаться одна, хочу совершить что-то безрассудное, что-то эгоистичное, и чтобы никто не ждал от меня большего. Хочу, чтобы никто не опирался на меня, не ставил в пример. Хочу принимать идиотские, дурацкие решения, пока не стану самым ужасным человеком на свете, просто потому что могу. Хочу наполниться дурным, чтобы, когда снова стану хорошей, это был мой собственный выбор.

Когда она закончила говорить, он медленно выдохнул – отрывисто, выражая что-то между гневом и облегчением. Некоторое время он мог только смотреть на нее. Он никогда не видел ее такой эмоциональной, но теперь замечал, как тонкие трещины пробегают по ее безупречному фасаду. Эта тихая подавленная злость, которую она всегда носила в себе, усмиряя, так что ее можно было принять за уравновешенность. Но эта исповедь сделала ее собой, ее глаза были почти безумны – и это заставило его открыть рот от удивления.

Она выразительно посмотрела на него.

– Что, в кои-то веки тебе нечего сказать?

У него пересохли губы. Он облизал их. А когда заговорил, его голос звучал отрывисто, хрипло.

– Зачем тебе для этого покидать город – ты же можешь начать прямо здесь, так ведь? Давай сделаем что-то плохое сегодня?

Она усмехнулась, глядя на реку.

– Правда? Поверить не могу. – Она решила, что это предложение, но это было не оно. Вовсе нет.

– Идем, – позвал он, ничего не объясняя, и протянул ей руку. Она помедлила, но приняла ее, и он повел ее к своей машине. Она молча села в нее, а когда поняла, что он везет ее к себе домой – где она никогда не бывала, – не возразила, и так он понял, что она настроена серьезно. Она хотела принимать плохие решения, хотела свободу, какой обладали ее сверстники. Эта девушка видела в нем разрушительную силу и позволяла ему себя вести.

– Разве твой отец не дома? – спросила она. Ее ладони были крепко стиснуты на коленях.

– Уехал из города. По делам, – ответил Бентли. Она ничего не сказала.

Когда они доехали до поместья и он закрыл за ними дверь, Мираэ прижала Бентли к стене. Ее тело охватил жар, она провела губами по его горлу, расстегивая куртку и заставляя его снять ее. Куртка с глухим стуком упала на пол. Каждая клеточка его кожи, которой коснулся ее рот, горела, по спине пробегали электрические разряды. Она пахла рекой, по которой они ходили сегодня, а ямочка на шее – белым мылом. Он поднес руку к ее затылку, собираясь запустить пальцы в ее темные волосы, чтобы она запрокинула голову. Он хотел…

Но он привез ее сюда не за этим.

И все же разве не это он представлял себе весь год? Эту девушку, зажатую между стеной и его телом, когда они оба отбросят семейные истории и ненависть друг к другу. Он мог это сделать, он понимал, что и она это знает. Он мог прижаться своими губами к ее, толкнуть в коридор, в свою комнату с большими окнами. Он мог прижать ее к кровати и думать: «Моя».

Но движения Мираэ, которая пыталась расстегнуть его пояс, казались механическими, и, когда он отодвинул ее раскрасневшееся лицо от своей груди, ее взгляд показался ему отстраненным. Она не видела его. В отчаянном стремлении сбежать она стерла его.

Нет, не так.

Он отстранил ее, и она вопросительно посмотрела на него.

– Ты разве не это имел в виду? Сделать что-то плохое?

– Нет, глупая, – выдохнул он. Волосы упали ему на глаза, и он отбросил их назад; вытер рот рукой, собираясь с духом. Отвернувшись, он застегнул пояс. – Господи, и ты еще меня называешь извращенцем.

Мираэ смущенно отступила.

– Извини. Я не так поняла…

– Извинишься позже. Идем. – Он протянул ей руку и провел по роскошному пустынному фойе. Они спустились в подвал, такой большой, что из него можно было сделать отдельную квартиру. Когда Бентли включил свет, стало ясно, что за этим местом не присматривают: пыль висела в воздухе мерцающей вуалью. Вдоль стен выстроились полки, заваленные вещами: хрусталь, статуэтки, фарфоровые вазы, покрытые зеленой глазурью с выгравированными вдоль краев цаплями.

Мираэ шагнула вперед и стерла толстый слой пыли с белой мраморной фигурки: беременная женщина придерживает живот, у нее такое выражение лица, словно однажды она проснулась беременной и до сих пор думает, что это ей снится. Бентли догнал ее и протянул руку, постучав по раздутому мраморному животу. Отец ненавидел эту статуэтку и спрятал ее вместе с другими подарками, которые считал слишком безвкусными, чтобы показывать, но слишком дорогими, чтобы выбросить. Все в этом подвале стоило сотни, если не тысячи долларов. Однажды настанет время для самой пафосной гаражной распродажи. Но пока это была просто свалка богача.

– Зачем мы сюда пришли? – спросила Мираэ.

Бентли взял мерцающую кристаллами Сваровски фигурку – прозрачного оленя с роскошными рогами – и передал ей. Затем взял себе фарфоровую вазу.

– Мне показалось, ты сказала, что хочешь сделать сегодня что-то плохое, – добавил он, занося вазу над головой.

– Бентли! – крикнула она, но было поздно. Он бросил ее на бетон и увидел, как глаза Мираэ расширились. Ваза ударилась об пол, белые и кобальтово-синие осколки разлетелись в стороны.

– Господи! Что… ты с ума сошел? – воскликнула она.

Он взял с полки другую вазу.

– Ты же сказала, что хочешь сделать что-то плохое. Эта хрень очень дорогая. Уничтожать ее неправильно. Сделай что-то плохое вместе со мной. – Он бросил вазу, и она рассыпалась нефритовыми осколками. «Поверить не могу, что я на это решился, — подумал он. – Поверить не могу, что не могу остановиться». Его зрение исказилось, словно в сильную жару, а потом он рассмеялся.

– Ты сумасшедший, – произнесла Мираэ дрожащим голосом. Смеясь, он едва расслышал ее. – Папа тебя убьет.

– Ты видела, сколько здесь пыли – разве похоже, что кто-то сюда в последние годы заходил? Даже смотритель. Только мы и только сейчас. Давай. Никто не узнает, – сказал Бентли. К моменту, когда отцу приспичит сюда спуститься, пройдет много лет, и мы уже давно уберемся из этого дерьмового городка. – Он не упомянул, что иногда даже представлял, что они сделают это вместе. Они вдвоем уедут отсюда. Начнут все заново. Он положил ладонь ей на щеку, провел большим пальцем по краешку рта. Он никогда не касался ее вот так, не проявлял ничего, похожего на