наливаю чай, а он остывает. Сразу. Я рукой трогаю — ледяной. Я думала, чайник, я новый купила. А это не чайник.

За окном стояла черная августовская ночь, и сверчки трещали в остывающей траве.

Марек взял карандаш.

— Так, — сказал он. — Успокойтесь и слушайте меня. Цветы в доме есть?

— Что?

— Цветы. На подоконнике. Герань, фиалки, что угодно.

— Есть герань…

— Посмотрите на нее утром, при свете. Если она сохнет с одной стороны, с той, что к комнате, а не к окну, — перезвоните мне сразу.

Женщина молчала, и Марек слышал, как она дышит.

— Она уже сохнет, — сказала она. — Я вчера заметила. Я ее поворачивала к свету, думала, ей солнца мало. Она с комнатной стороны вся бурая.

— Адрес, — сказал Марек.

Он записал адрес на полях тетради, задал еще четыре вопроса — когда началось, брал ли муж кредиты, не было ли в семье внезапных удач, помнит ли она мать в последний год, — и по ответам понял примерно, с чем имеет дело, и что дело поганое, но рабочее.

— Я приеду послезавтра, к вечеру, — сказал он. — До этого ничего не делайте. Главное — ничего ни у кого не просите. Поняли меня? Что бы ни было — не просите.

— А вы кто? — спросила женщина. — Вас как зовут хоть? Я маме… я на бумажке допишу, чтоб не потерять.

Марек помолчал.

— Марек, — сказал он. — Пишите: Марек. Тот, кто видит долги.

Он положил трубку и долго сидел, глядя на керосинку.

Потом услышал, как скрипнула дверь.

Аленка стояла на пороге кухни — босая, в ночной рубашке, тринадцать лет ей исполнилось 12 июля, и она за лето вытянулась так, что рубашка стала коротка. Стояла и смотрела на него, как всегда, чуть мимо лица, в грудь, туда, где нить.

— Звонили, — сказала она. Не спросила.

— Звонили.

— Я слышала. Ты говорил — герань. — Она переступила босыми ногами на холодном полу. — Как тогда, у той тети, у первой. Ты рассказывал. С которой у тебя все началось.

— Похоже, — сказал Марек.

— Поедешь?

— Поеду.

Аленка стояла в дверях и молчала. За окном сверчки трещали так, что звенело. Керосинка коптила, и по стенам ходили тени.

— Дядь Марек, — сказала девочка. — А тебе же больше не дают. Она же ушла. Ты теперь как все, только с глазами. Тебе теперь нечем платить, если что.

— Знаю.

— И тебя больше никто не прикроет. Как на остановке тогда.

— Знаю, Аленка.

— И ты все равно поедешь.

Марек посмотрел на нее.

— У человека чай стынет, — сказал он. — И герань сохнет с одной стороны. Я один на свете знаю, что это значит. Понимаешь? Один. Больше ни одна живая душа в этом городе не знает. Как мне не поехать?

Девочка стояла и думала — он видел, как она думает, сдвинув брови, по-взрослому.

А потом она сказала то, что он ждал и чего боялся все лето.

— Я с тобой.

Марек молчал.

— Я не буду брать, — быстро сказала Аленка. — Я помню уговор. Я только смотреть буду. Ты же сам говоришь: я вижу, чего ты не видишь, а ты знаешь, чего я не знаю. Порознь мы дураки. Ты сам говорил, дядь Марек. На крыльце говорил, помнишь?

— Помню.

— Ну вот.

Он сидел за столом и смотрел на нее — на тощую девчонку в короткой рубашке, слепую и зрячую разом, у которой не было на этом свете никого, кроме него, и у которой этот дар был не выпрошен, не выторгован, а вшит с первого вздоха, с тех десяти минут, когда она не дышала.

Марта сказала: не давай ей войти в это.

Марта сказала: дай ей все глупое человеческое, только оно тормозит.

А еще Марта сказала: мы все идем туда, а она оттуда пришла. И значит, думал Марек все лето, она будет идти по этой дороге в любом случае — с ним или без него, сейчас или потом, с открытыми глазами или вслепую. Дар не спросит. Дар уже здесь, сидит в ней, смотрит на мир ее глазами.

Выбирать было не между «войдет» и «не войдет».

Выбирать было между «одна» и «не одна».

Его никто не учил. Он семнадцать лет шел вслепую, тыкаясь в чужие беды, и набивал шишки, за которые платили другие. Первого никто не учил, и тот наломал такого, что двенадцать человек девять лет жили в разбитом складе. Игната вообще никто ни о чем не спросил.

Все они шли одни. Вот чем это кончалось — Марта не все сказала. Это кончалось по-разному, но начиналось всегда одинаково: человек оставался один со своим даром, и никто не стоял рядом.

Марек встал.

Он снял с гвоздя у двери ее куртку — старую, из которой она выросла за лето, надо новую покупать, подумал он машинально, к школе надо новую, — и протянул девочке.

— Электричка в шесть сорок, — сказал он. — Проспишь — уеду один.

Аленка схватила куртку и просияла так, что в кухне будто прибавилось света.

— Не просплю! Я вообще спать не буду!

— Спать будешь. — Марек прикрутил фитиль. — И запомни, что скажу.

Она замерла в дверях.

— Смотреть — смотри, — сказал Марек. — Говорить — говори. А брать буду я. Всегда я. Даже когда меня вырубит, даже когда тебе будет казаться, что по-другому никак. Это цена за то, что я беру тебя с собой, и цена не обсуждается. Ну?

— Только смотреть, — сказала Аленка серьезно. — Я помню, дядь Марек. Только смотреть.

Она убежала, протопав босыми пятками, и было слышно, как в комнате скрипнула кровать и как она завозилась, устраиваясь, слишком счастливая, чтобы уснуть.

Марек постоял посреди кухни.

Потом сел, придвинул керосинку, открыл тетрадь на чистой странице и вывел сверху, аккуратно, своим почерком:

«Толя. Жена звонила. Чай стынет, герань с комнатной стороны. Выезд послезавтра».

Подумал.

И приписал ниже — первый раз за пятнадцать лет такое приписал:

«Едем вдвоем».

За окном начинало сереть. Сверчки стихали один за другим, и с речки потянуло холодком, и где-то в сарае завозилась коза Марта, требуя утра.

Телефон лежал на подоконнике и молчал.

До поры.