— Здесь, — сказал он.

Аленка встала рядом, взяла его за руку.

— Показывай узел, — сказал Марек. — Что видишь?

Девочка помолчала, вглядываясь ему в грудь.

— Тут он, — сказала. — И он тут другой, я ж тебе говорила. В поезде он был маленький и тугой, как на резинке. А тут он большой. Он как… — Она пошевелила пальцами. — Как кулак, он приоткрытый.

— Насколько?

— Как будто человек кулак сжал, а потом ослабил. Щелочка есть.

— Заглянуть можешь?

Аленка сдвинула брови и стала смотреть.

Смотрела долго, больше минуты, и Марек чувствовал, как она сжимает его руку все сильнее.

— Там темно, — сказала наконец. — И там… дядь Марек, там кто-то плачет.

У Марека дернулось под ребрами.

— Кто?

— Не знаю. Я не слышу, я вижу. — Девочка мотнула головой, будто отгоняя. — Это не звук, это как… как будто в узелке лежит человек, который плакал, и он там так и остался плакать. Понимаешь?

— Не понимаю.

— Ну и я не понимаю, — призналась Аленка. — Только он там плачет, и он не ты.

Марек стоял в темном переходе, держал ребенка за руку и чувствовал, как у него по спине идет холод.

— Ладно, — сказал он. — Отойди на два шага и стой. Что бы ни было — стой и смотри. Ничего не делай. Если я упаду, не подходи, зови людей с улицы.

— Тут нет людей.

— Тогда просто стой, — сказал Марек. — Обещай мне.

— Обещаю.

Он отпустил ее руку и закрыл глаза.

Он нашел свою нить сразу, как находят выключатель в темной комнате.

И пошел по ней вниз, к самому основанию, туда, откуда она росла, и там наткнулся на узел.

Марек его почувствовал впервые в жизни.

Пятнадцать лет он смотрел на свою нить и видел ее ровной. Свою вообще видно плохо, как свой затылок. А сейчас, стоя на том самом бетоне, он нашел это место и понял, что оно у него было всегда, и что он всю жизнь его обходил, как обходят больной зуб языком.

Узел был плотный, старый, слежавшийся.

Марек тронул его — и узел дрогнул.

От него пошло тепло. Не приятное — тепло, как от воспаленной ранки.

Он потянулся к Силе.

Не словами, словами она не работала. Он подумал вопрос всем собой, как думают о боли: покажи мне ту ночь. Всю. То, что я не помню. Открой.

И она ответила, не помедлив ни секунды, как отвечает торговец, который ждал этого покупателя весь день.

Она показала ему цену.

Марек стоял в переходе с закрытыми глазами, и его качнуло так, что он оперся рукой о стену.

Он это увидел так же ясно, как видел цену любого чужого займа. Ясно и без пояснений. Вот что уйдет. Решай.

Он открыл глаза.

— Дядь Марек? — Аленка стояла в двух шагах и смотрела на него испуганно. — Ты чего? Ты белый.

— Погоди, — сказал он.

Он сел на бетон, прислонился к стене и стал думать, потому что думать надо было быстро, а он не мог.

Она забирала не память.

Марек два дня писал тетрадь, готовясь к тому, что забудет все. Он был к этому готов. Он оставил Лизе инструкцию про третью доску от печки.

Она просила не память.

Она просила саму просьбу.

То есть: хочешь узнать, что ты попросил в ту ночь, — верни то, что тебе за это дали. Ту первую сделку. Она будет расторгнута.

И Марек, сидя на холодном бетоне, наконец сложил все, о чем не давал себе думать всю жизнь.

Он не знал, что просил. Но он знал теперь, что получил. Он получил то, что получал каждый день последние семнадцать лет и считал не подарком, а карой.

Он получил ее внимание.

Огромное и внимательное, которое наклонилось над ним на этом самом бетоне. Которое давало ему даром, когда ей было любопытно. Которое вцепилось в него так, что Тихой попятился и сказал: она за тебя. Которое стояло на складе и смотрело, как умирают Слава и Гриня, — смотрело не на них, а на него.

Она смотрела на него семнадцать лет.

И вот это она и предлагала отдать.

Марек сидел, обхватив колени, и до него доходило медленно, кусок за куском.

Он всю жизнь думал, что она смотрит на него из прихоти. Из скуки. Что он попался ей под руку, и она разглядывает его, как жука на ладони, и ждет, что он выкинет.

А выходило иначе.

Выходило, что она смотрит на него по договору. Потому что он о чем-то попросил, и вот это внимание и есть исполнение просьбы, и оно исполняется семнадцать лет без перебоев, каждый день, каждую минуту.

И если он захочет узнать, о чем просил, — договор кончится.

Она отвернется.

— Аленка, — сказал Марек. — Сядь-ка.

Девочка села рядом на бетон, поджав ноги.

— Мне надо тебе сказать, что она просит, — сказал Марек. — Потому что если я это сделаю, ты первая заметишь, что со мной что-то не так.

— Что она просит?

— Чтоб она перестала на меня смотреть, — сказал Марек.

Аленка не поняла.

— Ну и пусть не смотрит, — сказала. — Она страшная. На меня вон и не смотрит вообще.

— Она на тебя не смотрит?

— Не-а. — Девочка пожала плечами. — Она на меня один раз глянула, когда я родилась, и все. Я потому и лежала двенадцать лет, что она на меня глянула и ушла.

Марек посмотрел на нее.

Ребенок сказал это буднично, между делом, и не понял, что сказал.

— А на меня она смотрит, — сказал Марек. — Все время. И всегда смотрела.

— Знаю, — сказала Аленка. — Я вижу.

— Как это ты видишь?

— У тебя ниточка натянутая. — Девочка ткнула пальцем. — Как леска, когда рыба клюнула. У всех висит, а у тебя натянута. Я думала, ты знаешь.

Марек сидел на бетоне в темном переходе и смотрел в стену перед собой.

Пятнадцать лет он боялся этого взгляда. Ему было тошно от него. Он каждый раз, когда Сила давала ему даром, чувствовал холодок между лопаток и говорил себе: когда огромному и непонятному становишься интересен, это не к добру.

А сейчас, когда ему предложили это убрать, он вдруг понял простую и очень поганую вещь.

Это было единственное, что его видело.

У него не было ни жены, ни детей, ни друзей. Привязанность забрали в первую же ночь. Место в памяти трехсот человек он отдал сам, месяц назад. Его не помнили ни Вера, ни Настина мать, ни Валера, который шесть лет звонил ему на Новый год.

Все, кто его видел, — это девочка