темноте, на мокром бетоне, и никто не будет знать, что он тут лежал. Мама будет ждать до утра, а потом искать, и найдут его не сегодня. И то, что с ним сейчас происходит, самое главное, что с ним вообще происходило в жизни, — это увидит только стенка с надписями.

Ему девятнадцать лет, и он лежит один в бетонной трубе, и никто не смотрит.

И вот тогда Марек просит.

Он не просит жизни. Ему уже все равно, он не верит, что можно выжить, у него в животе был нож и вся кровь снаружи.

Он собирает то, что от него осталось, и говорит, беззвучно, потому что голоса нет, — говорит внутрь, вверх, в темноту, в ту огромную внимательность, которая только что склонялась над убийцей и еще не ушла:

— Заметь меня.

И потом:

— Пожалуйста. Пусть меня хоть кто-нибудь заметит. Я не хочу так. Не хочу, чтоб никто не узнал.

И оно обернулось.

Марек это чувствует всем телом, каждой клеткой: огромное, безмерное, уже почти ушедшее — остановилось и повернулось к нему.

И посмотрело.

Оно смотрит на него, лежащего в крови на бетоне, и в этом взгляде нет ни жалости, ни зла. В нем есть только внимание. Огромное, полное, безраздельное, какого на человека не хватает ни у кого из людей: ни у матери, ни у любимой.

Оно смотрит на него так, как никогда никто на него не смотрел.

И Мареку — умирающему, замерзающему, девятнадцатилетнему — становится хорошо.

Вот что он забыл на семнадцать лет.

Ему стало хорошо. В самую последнюю минуту, на грязном бетоне, ему стало так спокойно и так полно, как не было ни до, ни после, потому что его наконец увидели.

А потом оно наклонилось ближе. И еще ближе. И подобрало его.

Марек открыл глаза.

Он сидел на бетоне в переходе, привалившись к стене, и рядом на коленях сидела Аленка и тормошила его за плечо, и лицо у нее было мокрое.

— Дядь Марек! Дядь Марек, ну! Ты меня слышишь?!

— Слышу, — сказал он.

Голос был чужой.

— Ты не дышал! — Девочка вцепилась в него. — Ты сидел и не дышал совсем, я считала, я до сорока досчитала!

— Сколько прошло?

— Не знаю! Долго!

Марек сел прямее. Все тело ломило, будто он таскал мешки. Из носа шла кровь, и он вытер ее рукавом.

И только потом заметил.

Тишину.

Не в переходе. Внутри.

Пятнадцать лет он жил с ощущением, к которому привык так же, как привыкают к шуму улицы за окном: где-то сверху, за его нитью, всегда было это внимание. Неназойливое. Просто было. Он мог в любую минуту потянуться к нему и знать, что оно там, — как знаешь, что в комнате есть кто-то, хотя не смотришь.

Теперь там ничего не было.

Нить осталась. Он ее чувствовал, она шла вверх, в темноту, как у всех живых. Только на другом конце было пусто.

Оно ушло.

Марек сидел на бетоне и слушал эту пустоту, и она была огромная и очень тихая, и в ней не было ничего, кроме его собственной, никому больше не интересной жизни.

— Дядь Марек, — сказала Аленка. — У тебя ниточка обвисла.

— Знаю.

— Она больше не натянутая. Она как у всех теперь.

— Знаю, — сказал Марек.

— Ты вспомнил? — спросила девочка.

Марек кивнул.

— Все?

— Все, — сказал он.

Он поднялся, тяжело, держась за стену, и Аленка подставила ему плечо, и он оперся на ребенка, потому что иначе бы не встал.

— Идем отсюда, — сказал он.

Они пошли к выходу, к серому свету, и на середине пути Марек остановился.

— Аленка. Слушай меня внимательно.

— Ага.

— Он тогда попросил, чтоб его никогда не нашли, — сказал Марек. — Слово в слово. Он сидел вот у той стены на корточках и просил, чтоб его никто не нашел и никто не узнал, что это он. И она это выполнила.

Девочка смотрела на него.

— И его семнадцать лет не находят, — сказала она медленно.

— Не находят, — сказал Марек. — Ни милиция, ни мать его, ни я. Я семнадцать лет не мог даже подумать о том, чтобы его искать. Потому что я был единственный свидетель, и его просьба меня и держала.

Он вытер лицо.

— И еще, — сказал. — Я тоже попросил. Я просил, чтоб меня кто-нибудь заметил. И вот это, — он показал на свою обвисшую нить, — было все семнадцать лет исполнением моей просьбы.

Аленка стояла и думала, и Марек видел, как у нее в голове это складывается.

— Значит, вы оба, — сказала она. — Ты и он.

— Оба.

— В одну ночь.

— В одну минуту, — сказал Марек. — Он попросил, чтоб его никто не видел. А я попросил, чтоб меня хоть кто-нибудь увидел. Мы просили с разницей в две минуты и получили ровно то, что просили, оба. И оба стали, — он поискал слово, — вот такими.

Он замолчал.

— Дядь Марек, — сказала Аленка тихо. — А ведь она к тебе не за тобой пришла.

Марек посмотрел на ребенка.

Вот оно. То, что он весь этот час не хотел додумывать до конца.

— Не за мной, — сказал он. — Она пришла на его голос. Он ее позвал, а я просто рядом лежал. Я семнадцать лет думал, что меня выбрали, а меня подобрали по дороге. Как подбирают монетку, когда шли за хлебом.

Он усмехнулся.

— Я не избранный, Аленка, — сказал он. — Я сдача.

И тут девочка вцепилась ему в руку.

— Дядь Марек, — сказала она шепотом. — Она шевелится.

— Кто?

— Его нитка. Старая. Которая тут лежит.

Марек развернулся к глубине перехода.

— Как шевелится?

— Не как трава. — Аленка попятилась, тянув его за собой. — Она поднялась. Дядь Марек, она поднялась и стоит. Она на нас смотрит.

Марек стоял в темном переходе, слепой, как все обычные люди, и не видел ничего.

И вдруг понял очень простую вещь.

Он только что вспомнил.

Он назвал вслух то, что Игнат просил, — здесь, в этом самом переходе, где лежит кусок его нити, оставленный семнадцать лет назад. Он произнес это над спящим долгом.

Ты ж коллектор. Напомни ему.

— Он знает, — сказал Марек.

— Кто?

— Игнат. — Марек взял девочку за руку и пошел к выходу, быстро, потом побежал. — Он знает, что я вспомнил. Он это почувствовал, как я чувствую чужие долги. Бежим.

Они выскочили из перехода на серый апрельский свет, и Марек бежал через гаражи с ребенком за руку, оскальзываясь на глине, и в боку у него колотило, и он думал только одно, по кругу:

Теперь ход не за ним.

Теперь тот придет