сам, и придет быстро, потому что должник, которому напомнили про расчет, приходит не к тому, кому должен. Он приходит к тому, кто напомнил.

Глава двадцать четвертая. Взыскание

Он пришел той же ночью.

Марек знал, что так и будет, и не стал ложиться. Отправил Аленку спать, велел Лизе не выходить из дальней комнаты, что бы ни услышала, и сел за стол лицом к двери. Витек хотел остаться с ним, но Марек его выгнал к остальным.

— Это не твое дело, — сказал он. — И ты тут не поможешь. Он не человек, тебя он сожрет и не заметит.

— А тебя?

— А со мной ему поговорить надо, — сказал Марек. — Пока надо.

Он сидел за столом при керосинке и ждал.

Дом стоял тихий. За окном мело — весна в этих краях любила напоследок кинуть снегу, будто передумав. Печка прогорала. Марек не подкидывал дров, сидел в остывающей комнате и слушал.

Он услышал не шаги.

Он услышал, как стало тихо.

Ветер за окном шумел, шумел — и вдруг перестал, как будто кто-то заткнул миру уши. Керосинка мигнула. И воздух в комнате переменился, стал разреженный, чужой, и Мареку сделалось трудно дышать, как в горах.

Он пришел.

Марек не видел двери открытой. Дверь была закрыта, заперта на крючок, и крючок не шевельнулся. Просто в комнате стало на одного больше, и Марек это почувствовал спиной раньше, чем понял.

— Не оборачивайся, — сказал голос.

Тот же самый. Обычный, чуть сиплый, усталый. Он шел из угла за спиной Марека, оттуда, где стоял рукомойник.

— Я тебе говорил, — сказал голос. — Ты сам придешь. А вышло, что я пришел. Ты меня позвал, Марек. Ты сегодня в переходе что-то сделал, и меня как за шкирку дернуло. Я аж бросил все.

— Я тебе напомнил, — сказал Марек.

Он сидел не оборачиваясь, глядя на огонек керосинки, и говорил так, как говорил клиентам.

— Что напомнил?

— Сейчас скажу. — Марек сложил руки на столе. — Только сядь. Разговор длинный, а ты семнадцать лет стоя.

Тишина за спиной.

А потом Марек услышал, как отодвинулся табурет — тот, что стоял у дальней стены. Игнат сел. Марек его так и не увидел, но по звуку понял, что тот сел не напротив, а сбоку, у стены, чтоб оставаться вне света.

— Ну говори, — сказал голос. — Раз позвал.

Марек помолчал, собираясь.

Он все время делал одно и то же. Приходил к человеку, у которого висел долг, и называл вещи по имени. По порядку: вот что ты взял, вот чем платишь, вот когда придут. Это была вся его работа. И сейчас надо было сделать то же самое, только с тем, кто человеком уже не был.

— Тебя зовут Игнат, — сказал Марек.

За спиной стало очень тихо.

— Игнат Лютый, — сказал Марек. — Лютый — это кличка, с юности. Ты был шпаной. Мелкой. Воровал по мелочи, один раз сидел.

— Ты откуда… — начал голос и осекся.

— Семнадцать лет назад, зимой, ты был голодный, — продолжал Марек, не оборачиваясь. — Третий день не ел. И ты пошел в переход за гаражами, потому что там ходят люди, а свету нет. И там ты встретил парня. Молодого. У него была куртка, хорошая, и мелочь в кармане на автобус.

Голос молчал.

— Ты его пырнул, — сказал Марек. — Кухонным ножом, с деревянной ручкой. Один раз, в живот. И забрал куртку.

— Перестань, — сказал голос.

— А потом ты увидел, что он не встает, — сказал Марек. — И испугался. Ты не хотел его убивать, тебе куртка была нужна. Ты сел рядом на корточки и стал говорить ему: вставай, вставай, я скорую вызову. Ты плакал. Ты правда хотел вызвать скорую.

— Перестань!

Голос сорвался, и по комнате прошел холод, и керосинка чуть не погасла, а потом выровнялась.

Марек не перестал.

— А потом ты вспомнил, что у тебя судимость, — сказал он. — И понял, что за такое сядешь надолго. И тебе стало страшно за себя. Страшнее, чем за того парня. И ты сел у стены, обхватил голову и стал просить. Не молиться. Просить. Ты повторял одно и то же, быстро, штук десять раз: пусть меня не найдут. Пусть меня никогда не найдут. Пусть никто не узнает, что это я.

В комнате повисла тишина такая плотная, что Марек слышал, как потрескивает фитиль.

— Я не помню, — сказал голос. Уже не злобно. Растерянно.

— Знаю, что не помнишь, — сказал Марек. — Ты забыл это в ту же ночь. Так бывает, я тебе объясню потом. Но это было. Ты сидел вот так, — Марек показал рукой в пустоту, — на корточках, у стены, справа от того парня. И просил, чтоб тебя не нашли.

— Откуда ты знаешь? — Голос дрожал. — Откуда ты можешь это знать, там никого не было, там был только…

И замолчал.

Марек услышал, как за спиной у него что-то изменилось. Как будто человек, сидевший расслабленно, вдруг выпрямился.

— Там был только тот парень, — сказал голос очень медленно. — Который лежал.

— Да, — сказал Марек.

— Который умирал.

— Да.

— Обернись, — сказал голос.

Марек обернулся.

Игнат сидел у стены, на табурете, в пятне, куда не доставал свет керосинки. Марек видел его плохо — темный силуэт, сгорбленный, — но видел, что тот подался вперед и смотрит на него, и в темноте влажно блестят глаза.

— Это был ты, — сказал Игнат.

— Это был я, — сказал Марек.

Долгая тишина.

— Ты умер, — сказал Игнат. — Ты не мог не умереть, я тебе полживота вспорол. Я потом газеты смотрел, я неделю смотрел, ждал, что напишут про труп в переходе. Не написали. Я думал, тебя нашли и похоронили без шумихи. Я думал, ты давно в земле.

— Меня подобрали, — сказал Марек. — В ту же ночь. Тем же, что подобрало тебя.

Игнат долго молчал в своем углу.

— Значит, мы оба, — сказал он наконец.

— Оба, — сказал Марек. — В одну ночь. В одном переходе. С разницей в две минуты.

Он повернул табурет так, чтоб сидеть к Игнату лицом, и придвинул керосинку ближе к краю стола, чтоб хоть немного света упало в угол.

И впервые разглядел его.

Это был человек. Вот что было самое страшное. Марек ждал чудовища, а в углу сидел худой немолодой мужик в старой куртке, с серым усталым лицом, каких по городу тысячи. Только глаза были не те. Глаза смотрели слишком спокойно, как смотрят очень старые люди или очень больные, которым уже все равно.

— Я тебя искал, — сказал Марек. — Всю жизнь не искал, а последние полгода искал. И только сегодня понял,