знаю, — сказал честно. — Я такого никогда не видел. Долг в семнадцать лет, взысканный разом. Я думаю, это как… как если бы тебе вернули все, что ты задолжал, и все, что задолжали те, кого ты съел. Все сразу.

— Много народу, — сказал Игнат тихо.

— Много.

— Я не считал.

Они помолчали.

— Слушай, — сказал Игнат. — А можно я тут посижу? У тебя? Не хочу на улице. На улице холодно, а тут печка, хоть и прогорела.

У Марека перехватило в горле.

— Сиди, — сказал он.

— Ты только своих не пускай сюда, — сказал Игнат. — Девчонку особенно. Ей на это смотреть не надо.

— Не пущу.

Игнат сидел у стены, обхватив себя руками, и его начинало трясти — не от страха, а от холода, того самого, который шел изнутри и которого он не чувствовал никогда.

— Странно, — сказал он. — Я думал, я буду драться. Я сильный, Марек, ты не представляешь, какой я сильный стал. Я б тебя сложил, как котенка. А сижу вот и не дерусь.

— Почему не дерешься?

— А смысл? — Игнат посмотрел на него. — Ты ж не врешь. Я по тебе вижу, что не врешь, я это чуять научился. Ты все правильно сказал. Я должен. Давно должен. Устал я должен быть, Марек. Ты вот не знаешь, как это — семнадцать лет чувствовать, что ты неправильный. Что тебя не должно быть. Я каждый день это чувствую. Каждую минуту. Я иду по улице, и все меня не видят, и правильно не видят, потому что меня нет. Меня не должно быть.

Он закрыл глаза.

— Так что пусть берет, — сказал. — Я отдам. Все отдам. Мне и надоело уже.

Марек сидел напротив и смотрел, как человек напротив него медленно сереет, оседает, будто из него выходит воздух.

— Игнат, — сказал он.

— А?

— Прости меня, — сказал Марек. — За ту ночь. За то, что подал голос.

Игнат открыл глаза.

— Дурак ты, — сказал он почти ласково. — Ты ж помирал. Ты хотел, чтоб тебя заметили, кто ж на твоем месте не хотел бы. Ты не виноват. Мы оба не виноваты. Мы просто два дурака, которые в одну ночь в одном месте попросили, кто чего. — Он помолчал. — Ее вини. Если ее есть за что винить. Она нас сделала, не мы.

Он говорил все тише, и Марек наклонялся, чтоб слышать.

— Знаешь, чего я больше всего хочу? — сказал Игнат.

— Чего?

— Чтоб меня вспомнил кто-нибудь. — Голос стал совсем слабый. — Хоть кто. Хоть на минуту. Я был никем не помнимый. Даже мать моя не помнит, я к ней ходил, она сквозь меня смотрит. А я ведь был. Игнатка. Меня в детстве Игнаткой звали.

Марек сидел и держал в себе то, что подступало к горлу.

— Я тебя вспомню, — сказал он. — Каждый год. В эту ночь. Я запишу тебя в тетрадь, Игнат, и буду помнить, что ты был. Что ты был Игнатка, и что тебе было двадцать, и что ты плакал надо мной и хотел вызвать скорую. Я это запомню.

— Запишешь?

— Запишу.

— Только не как убийцу, — попросил Игнат. — Ты напиши, что я скорую хотел. Что я плохой был, а скорую хотел. Ладно?

— Напишу, — сказал Марек. — Слово даю.

Игнат улыбнулся — Марек увидел это в полутьме, как тот улыбнулся, — и закрыл глаза.

— Тогда ладно, — сказал он. — Тогда я согласен.

И перестал держаться.

Марек не увидел, как это произошло, потому что смотреть тут было не на что — у Игната не было нити, которую видит взрослый видящий, у него был клубок из чужих. Марек просто почувствовал, как в углу что-то сдвинулось, огромно и тихо, как будто открыли и закрыли дверь в очень большой холодный зал.

И понял, что она пришла.

Он сидел, не оборачиваясь к углу, потому что Игнат просил не смотреть, а Марек решил уважить последнюю просьбу человека, которого сам же и сделал.

Холод стоял в комнате минуту. Может, две.

Марек сидел и слушал, и в какой-то момент ему показалось — только показалось, он потом не был уверен, — что в этом холоде мелькнуло что-то легкое. Как будто с человека сняли очень тяжелый мешок, который он таскал так долго, что забыл, каково без него.

Потом холод ушел.

Ветер за окном зашумел в полную силу, снег ударил в стекло. Керосинка выровнялась, разгорелась ярче. Печка, прогоревшая, вдруг дохнула последним теплом.

Марек обернулся.

В углу на табурете никого не было.

Ни тела, ни следа, ничего. Только табурет стоял чуть отодвинутый от стены, да на сиденье лежало что-то серое.

Марек подошел и взял.

Это был лоскут. Старый серый лоскут ткани, обтрепанный по краю.

Марек его узнал. Это был кусок той самой куртки. Куртки, которую двадцатилетний Игнат снял с умирающего Марека семнадцать лет назад в переходе за гаражами. Той, из-за которой все и случилось.

Он держал его на ладони и не знал, откуда тот взялся и что это значит. Может, ничего не значит. Может, все, что осталось от человека, у которого забрали все, — это кусок чужой куртки, которую он украл в ту ночь, когда его сделали.

Марек стоял посреди комнаты с лоскутом в руке.

Из дальней комнаты вышла Аленка — босиком, в одной рубашке, с всклокоченными волосами.

— Дядь Марек, — сказала она. — Ушел холод. Что было?

Марек посмотрел на нее.

— Все, — сказал он. — Кончилось.

— Он умер?

— Он расплатился. — Марек сжал лоскут в кулаке. — Иди спать, Аленка. Все хорошо. Правда хорошо, я не вру, посмотри на нитку.

Девочка посмотрела.

— Не врешь, — сказала удивленно. — У тебя нитка спокойная. Первый раз спокойная за все время.

Она подошла и обняла его за пояс, сонно, и Марек стоял, обняв ребенка одной рукой, а в другой держа серый лоскут, и смотрел на пустой табурет в углу.

— Дядь Марек, — сказала Аленка в его рубашку. — А ты чего плачешь? Ты ж говорил, все хорошо.

— Все хорошо, — сказал Марек. — Просто человека жалко.

— Какого человека?

— Был один, — сказал Марек. — Игнатка. Плохой был человек. А скорую хотел вызвать.

Он отвел девочку спать, а сам сел за стол, достал тетрадь и при керосинке, пока не рассвело, записал все, как обещал.

Что был человек по имени Игнат. Что ему было двадцать лет, и он был голодный, и он сделал страшное. И что он плакал и хотел вызвать скорую, но испугался.

И что он расплатился, весь, до копейки, через семнадцать лет.

Марек писал, и за окном светало, и это была последняя запись в его тетради, где все истории до