— Почему?

— Потому что ты попросил, чтоб тебя не нашли, — сказал Марек. — И она выполнила. Буквально. Тебя семнадцать лет никто не может найти. Ни менты, ни родня, ни я. Ты не прячешься, Игнат. Ты стал ненаходимым. Это разные вещи.

Игнат слушал, наклонив голову.

— А то, что я жру, — сказал он. — Это тоже она?

— Нет, — сказал Марек. — Это ты сам. Слушай, я тебе объясню, я это дело пятнадцать лет разбираю.

И он стал объяснять, как объяснял всегда.

— Она тебя выловила криво, — сказал Марек. — Меня чисто, а тебя криво. Потому что я просил, чтоб меня заметили, а ты просил, чтоб тебя, наоборот, не было. И она сделала и то, и другое. Меня вытащила целым и стала на меня смотреть. А тебя — сделала так, чтоб тебя не было ни для кого. И ты повис. Ни живой, ни мертвый. Как твои жертвы потом висели, стертые.

— Я помню, что мне было плохо, — сказал Игнат тихо. — Долго. Годами. Я не помню лиц, не помню имени своего толком, я по документам не Игнат даже, я не знаю, кто я. Мне было пусто. Так пусто, что выть хотелось.

— А потом ты нашел, чем заткнуть, — сказал Марек.

— Нашел. — Игнат смотрел в пол. — Я один раз шел мимо мужика, а от него пахло. Знаешь, как хлебом из пекарни пахнет, когда голодный. Вот так от него пахло. Я подошел ближе, и мне полегчало. Первый раз за годы полегчало. Я не понимал, что делаю. Я просто стоял рядом, и мне становилось хорошо, а ему плохо. Он через неделю помер, а мне хватило на месяц.

— Он был должник, — сказал Марек. — С висящим долгом.

— Я потом сообразил, — кивнул Игнат. — Что не всякий годится. Что нужны такие, у кого внутри вот это, несделанное, неоплаченное. Их немного, но они есть везде. Я научился их чуять. — Он помолчал. — Знаешь, что самое поганое, Марек? Мне их не жалко. Совсем. Я умом понимаю, что убиваю, а внутри — как будто яблоко с земли поднял. Оно ж все равно упало. Я так думаю: они все равно должны, все равно бы отдали. Просто я забираю.

Марек слушал и думал, что вот оно, ровно то, что говорила Марта. Он не злой. Он просто уже другой. Как волк не злой.

— Игнат, — сказал Марек. — Тебе сколько было в ту ночь?

— Двадцать.

— А сколько тебе сейчас?

Игнат посмотрел на свои руки.

— Не знаю, — сказал. — По годам тридцать семь. А по мне — не знаю. Я себя стариком чувствую. Тысячу лет мне.

— Тридцать семь, — сказал Марек. — Ты моложе меня.

— Да ты что.

— На два года. Мне тридцать девять.

Игнат хмыкнул в темноте, невесело.

— А выгляжу на семьдесят.

— Выглядишь, — согласился Марек.

Они сидели друг напротив друга, двое немолодых мужиков в остывающей комнате, и керосинка коптила между ними, и за окном снова начинал шуметь ветер, и это значило, что то, что заткнуло миру уши и потихоньку отпускало.

— Ты меня взыскивать пришел, — сказал Игнат. Не спросил.

— Пришел.

— Как?

— А ты не понял еще? — Марек смотрел на него. — Я тебе только что напомнил. Ты семнадцать лет не помнил, что просил, и поэтому твой долг спал. А спящий долг не взыскивается, он висит. Ты потому и живой, Игнат. Не потому, что ты сильный. А потому, что ты забыл.

Игнат сидел очень тихо.

— А теперь я вспомнил, — сказал он.

— Теперь ты вспомнил.

— И он проснулся.

— Проснулся, — сказал Марек. — Твой долг проснулся, Игнат. Самый старый долг в этом городе. Ты взял у нее семнадцать лет назад — чтоб тебя не нашли — и не заплатил ни копейки. Ты только чужим платил. А свой счет рос все семнадцать лет, с процентами. И теперь он открыт.

— И она придет.

— Она уже идет, — сказал Марек. — Ты сам не чувствуешь разве?

Игнат медленно поднял голову.

И Марек увидел по его лицу, что тот чувствует.

— Холодно, — сказал Игнат.

— Это она.

— Мне не было холодно семнадцать лет. — Он обхватил себя руками. — Мне никак не было. А сейчас холодно. Изнутри.

Марек сидел и смотрел, как это начинается, и не чувствовал ни радости, ни торжества, ничего из того, что должен был бы чувствовать человек, который наконец достал своего врага.

Он чувствовал только усталость. И жалость, поганую, ненужную, которую он не хотел, но которая пришла сама.

— Игнат, — сказал он. — Я тебе должен сказать одну вещь. Пока время есть.

— Говори.

— Ты стал таким из-за меня, — сказал Марек.

Игнат поднял на него глаза.

— В ту ночь, — сказал Марек, — когда ты просил, чтоб тебя не нашли, — она уже уходила. Она пришла на твой голос, повисела и собралась уходить. Она бы ушла, Игнат. И, может, ничего бы и не было. Может, ты бы просто убежал, и все, и жил бы себе, вором, как жил, и она бы тебя забыла.

— И что?

— А то, что я ее остановил, — сказал Марек. — Я лежал и умирал, и я попросил, чтоб меня заметили. И она обернулась. Из-за меня обернулась. Она уже к тебе интерес потеряла, а тут я подал голос, и она задержалась. И раз уж задержалась — прибрала обоих. И тебя тоже. Если б я тогда промолчал и спокойно умер, ты был бы просто убийцей. А стал вот этим. Из-за меня.

В комнате было очень тихо.

— Ты меня, значит, — медленно сказал Игнат, — не спас тогда. Ты меня, значит, наоборот.

— Наоборот, — сказал Марек. — Я тебя, получается, сделал. Я семнадцать лет думал, что ты — тот, кто меня чуть не убил. А выходит, это я тебя убил. Только медленно. По кускам.

Игнат смотрел на него, и по его серому лицу текло, и Марек не сразу понял, что тот плачет, — так же беззвучно, как плакал двадцатилетним над лежащим Мареком.

— Вот оно как, — сказал Игнат. — Вот оно, значит, как.

Он вытер лицо рукой.

— А я тебя все эти годы, — сказал он. — Я ж тебя чуял издалека, ты для меня как маяк был. Единственный на весь город, кто, как я. Я к тебе тянулся, я думал: вот подойду, поговорю, он поймет. Он один поймет. А ты меня боялся.

— Боялся.

— Правильно боялся. — Игнат горько усмехнулся. — Я б тебя съел рано или поздно. Не удержался бы. Я всех ем.

Холод в комнате густел. Керосинка горела, но света будто стало меньше, и углы налились темнотой.

— Больно будет? — спросил Игнат.

Марек помолчал.

— Не