– Если не убить нахцерера, он продолжит тянуть силы из ближайшей родни. Они слягут один за другим, и вряд ли священник или врач заметит что-то подозрительное. Люди слабеют, видят кошмары, сначала плохо засыпают, а потом не могут проснуться… Бывает. Нужно раскопать могилу и отрубить ему голову.

– Звучит вроде просто, – протянул Самуил, кажется, подозревая, что где-то спряталось большое и весомое «но».

Тропы меж могилами занесло. Под снежным покрывалом уже исчезла нижняя треть надгробий. А к Нахтвайну от них и вовсе останутся одни гранитные гребни. Зима – не время для посещения кладбища. Только у свежих захоронений еще различались дорожки. Можно было ориентироваться именно по ним, но двухнедельные снегопады стерли различия между старыми и новыми могилами. Сейчас опознанию поддавались места, где хоронили совсем недавно, буквально вчера-сегодня.

Я шел первым, оставляя за собой цепочки глубоких следов, которыми с удобством пользовался Самуил. Неровный свет лампы покачивался из стороны в сторону в такт шагам, масло подтекало, распространяя вокруг прогорклый душок. Продвигались мы медленно, останавливаясь каждый клафтер и вслушиваясь в давящую тишину ночи.

Этим Миттен тоже отличался от столицы. Застать Берден тихим? Пришлось бы вырезать две трети населения, а оставшуюся запугать до обморока. Здесь же тишина была особенная: звонкая и хрусткая, какую редко где можно было ощутить.

– А как нахцерер отнесется к попытке отрубить ему голову? – в очередную остановку, убедившись, что из-под земли не доносится хлюпанья и чавканья, осторожно уточнил Самуил.

– Надеешься, что он будет послушен? – хохотнул я и тут же закашлялся от ледяного воздуха.

– Зря, да? – Самуил огорчился.

– В некоторых деревнях сохранился замечательный обычай: класть покойников в гроб лицом вниз, – начал я издалека, осматриваясь и прикидывая, что, если нам не повезет, поиски могут затянуться до рассвета. – Прием простой, но с нечистью работает.

– В Миттене такого обычая нет.

– Значит, зря.

Перехватив лопату под мышкой и едва не уронив лампу, я покопался в карманах и протянул Самуилу золотую марку. Он с любопытством покрутил монету в пальцах и поднял вверх, против лунного света, будто ожидал, что на металле проступят колдовские знаки.

– Обычная она, обычная. Если закинуть монету в рот покойнику, это его остановит. Или хотя бы замедлит, – пояснил я.

– О! – оживился Самуил и сунул марку в пальто. – Как в античных легендах, где душе, чтобы попасть на тот свет, нужно было заплатить паромщику… Поэтому родственники клали мертвецам монету под язык.

– Легенды не появляются на пустом месте.

Судя по задумчивому виду, Самуил представил, как пытается засунуть монету в раззявленную пасть нахцерера, пока тот отгрызает ему что-нибудь жизненно важное.

Утопая в снегу по колено, мы двинулись дальше. И через пару клафтеров я замер, вслушавшись в свист ветра, гоняющего по кладбищу, словно сухой песок, мелкую ледяную крупу. И даже не потребовался особенно острый слух, чтобы различить глухое чавкающее ворчание, доносящееся из-под снега.

Надгробие здесь, конечно же, еще не поставили, а крест то ли плохо закрепили, то ли потом уронили. Его мы нашли, когда бодро разбросали по сторонам часть снега и обнаружили, что промахнулись, а копать нужно левее.

– Если сложно или больно, постой рядом, – предложил я, заметив, как Самуил поправляет под перчатками бинты.

– Герра Хайта ты бы тоже пожалел?

– Даже если бы он умолял – нет.

Самуил укоряюще хмыкнул, расстегнул пальто и молча продолжил копать. Несколько минут были слышны только скрип снега и наше тяжелеющее дыхание, а затем я заметил:

– Любые физические упражнения только пойдут ему на пользу. Герр Хайт слаб и жалок сам по себе. Чужая жалость сделает только хуже.

В тусклом свете лампы взгляд Самуила стал не просто острым, а каким-то потусторонне-пронзительным. Лопата вместо снега вонзилась в промерзшую землю, и, остановившись, он стер рукавом выступившую на лбу испарину.

– Жалость – да, – согласился он. – Но капля понимания могла бы изменить все. Я не знаю, как герр Хайт жил раньше, но сейчас вижу только забитого и потерянного ребенка, который отчаянно нуждается в простом человеческом тепле. Накачать мышцы он еще успеет, а свет души, утратив однажды, не вернет никогда.

Я закатил глаза.

– С этим не ко мне. Сочувствие, поддержка – какая глупость! Множество людей переживает события куда страшнее, оказывается на дне и ломается. Весь наш чертов мир состоит из падений и потерь. И ничего ведь! Люди встают, кое-как чинятся. Живут дальше. Этому щенку еще повезло. Раз ты такой добрый – сам и понимай его. Посмотрим, что выйдет.

Самуил нахмурился и уже открыл рот, чтобы возразить, но, видимо, передумал и, опустив взгляд, продолжил отбивать краем лопаты комья земли.

– Говори уже, не стесняйся, – подначил я. – Обещаю, что не подеремся, пусть ты и назовешь меня бессердечным ублюдком.

Самуил фыркнул.

– Не наговаривай на себя, Лазарь. Ты очень даже сердечный ублюдок.

– Вот спасибо!

Работа спорилась. И чем дальше мы копали, тем громче снизу слышалось отвратительное чавканье. Его разбавляли утробное ворчание, хлюпанье и треск, с каким рвется гнилая плоть. А не прошло и пары минут, как добавился скрежет: кто-то яростно скреб изнутри по крышке гроба отросшими в посмертии когтями. Нахцерер чувствовал нас и свободу, которая с каждым отброшенным в сторону комом земли становилась ближе.

– Я хотел сказать, что люди ломаются куда быстрее и проще, чем кажется со стороны. А тебе просто деваться некуда, только вставать и идти дальше. Мне страшно представить, сколько раз ломали тебя, что теперь это кажется тебе нормальным. Некоторым достаточно упасть один раз, чтобы больше не подняться.

Следующий удар лопаты пришелся ровно по крышке гроба, так что разговор пришлось оборвать. И к лучшему – пусть бы Самуил продолжал жалеть бедного-несчастного щенка, но я не желал, чтобы он переключался на меня и строил всякие дурацкие предположения.

Самуил помог разгрести остатки земли и с моей помощью выбрался из могилы, чтобы не мешать.

– Лазарь, – позвал он, с тревогой смотря сверху вниз. – Прости за «своевременный» вопрос. Но чем ты будешь отрезать нахцереру голову? У тебя же нет оружия… Может, пока не вскрыли гроб, сбегать до будки и поискать что-то подходящее?

Я взвесил в руке лопату и присмотрелся к той, что держал Самуил.

– Давай поменяемся, у твоей кромка острее – сойдет. В крайнем случае руками оторву.

Крышка гроба ходила ходуном. У твари внутри не получалось выбраться, но она не сдавалась. Я поддел угол краем лопаты, надавил ногой на упор и, выдирая гвозди с «мясом», чуть сдвинул крышку в сторону. В нос ударила душная трупная вонь.

Большего нахцереру и не требовалось. Исчезла последняя преграда – железные гвозди, выполняющие роль слабой печати, – и от следующего удара