И я бы обеспокоился, не задело ли Самуила, но в последний момент успел перехватить лопату, отчего зубы нахцерера впились не в мое горло, а в деревянный черенок, едва не перекусив его пополам.

Гнилая плоть частью уже облезла, обнажив кости. От погребальных одежд остались обрывки – один длинный лоскут свисал из пасти твари, как язык висельника. Утробно зарычав, нахцерер выпустил черенок лопаты и, чего я никак не ожидал, мощным прыжком покинул разрытую могилу.

Лампа завалилась набок, плеснуло масло, и огонь погас, оставляя меня наедине с бледным светом луны.

Сверху раздался вопль Самуила.

Дрянь, дрянь, дрянь!

Первой наверх я выкинул лопату, чтобы она не мешала подъему. Дальше поспешил сам, едва не поскользнувшись и не укатившись обратно в гроб.

Выбрался я неудачно – в клафтере от лопаты. Не рассчитал силу броска. И увидел, что тварь почти поймала Самуила. Он хоть и попытался сбежать по оставшейся от наших поисков тропе, но проигрывал в скорости нахцереру, прыгающему за ним по надгробиям. Подобрать бы лопату я точно не успел, а потому бросился за тварью как был. В тишине кладбища все казалось каким-то нереальным: и хриплое срывающееся дыхание Самуила, и оглушающий скрип снега под сапогами, и торжествующее урчание твари.

Конечно же, Самуил запнулся. И, неловко выставив вперед перебинтованные ладони, рухнул в сугроб. Нахцерер был уже сверху, и я успел в последний момент. Перехватил тварь за ногу и дернул назад. Когти лишь мазнули по золотым кудрям.

Из-за силы рывка я не удержал равновесия и врезался спиной в надгробие. Боль ослепила, на мгновение выбив дух из тела. Сверху точно на меня приземлилась тварь. В дюйме от носа клацнули заострившиеся зубы, от смрада затошнило.

Одной рукой я уперся в морду нахцерера, не давая отгрызть себе лицо, и почувствовал, как под пальцами продавливаются и лопаются гниющие мышцы. Другой – пытался перехватить и заблокировать лапы, жаждущие располосовать мне грудь.

И черт бы с грудью! Но между ней и когтями было пальто, а я еще не оставил надежд вернуть в него огненную магию!

– Лазарь! – Самуил неловко приподнялся и, вытащив из кармана золотую марку, бросил в мою сторону.

Я заметил блеск лишь краем глаза, но это был шанс. Только вот нахцерер неожиданно, стоило выпустить его из захвата, не вгрызся в живую плоть, а сам перехватил монету.

Да твою ж!..

В следующий момент меня впечатали в надгробие с такой силой, что послышался хруст – и вряд ли гранита. Перед глазами потемнело. А тварь, почему-то решив, что из двоих теплокровных мешков Самуил будет вкуснее, вновь бросилась на него.

Тот еще даже не выбрался из сугроба. Увидев, как на него прыгает нахцерер, Самуил только неловко отшатнулся, снова завалился в снег и спиной пополз назад. В лунном свете его лицо показалось мне белее, чем у покойника, а глаза до того яркими, что никакого колдовского огня не требовалось, чтобы в них различить животный ужас и обреченность.

Все, что я смог, отлепившись от надгробия и с отстраненным удивлением заметив, что треснул все-таки гранит, – броситься наперерез нахцереру. Тупее я ничего не придумал. Смысла в этом не было никакого: моя смерть не спасет Самуила и вряд ли выиграет хоть сколько-нибудь времени.

Но в тот момент, когда когти уже вонзились мне в ключицы, всего на дюйм промазав мимо горла, откуда-то сбоку метнулся комок шерсти и с диким воплем бросился на тварь. Нечто, продолжая орать на все кладбище, повисло на нахцерере, беспорядочно полосуя когтями и пытаясь добраться до запавших белесых глаз.

Тот, хоть боли и не чувствовал, отшатнулся и затряс башкой, пытаясь избавиться от помехи. Но я вцепился ему в руки, оставив одну прямо в себе, не позволяя дотянуться до шерстяного комка и заставляя отступать от Самуила.

Позади послышался изумленный вскрик:

– Фильга?!

Осознание происходившего было настолько ошеломительным, что я едва не выпустил нахцерера.

Это действительно была кошка Фалбертов!

По снегу, не продавливая наст и не оставляя следов, к нам поспешила еще одна тонкая фигура. Больше Фильги, но не крупнее ребенка. С трудом поверив своим глазам, я различил Бель. Луна отразилась от колдовского серпа, зажатого в ее детском кулачке, и тот, впитав силу, замерцал призрачным светом.

Высоко бы Бель не дотянулась, а потому, поднырнув между ног нахцерера, двумя точными росчерками перерезала ему ахилловы сухожилия. Затем, отскочив в сторону и подобрав выпавшую марку, она перебросила ее мне.

– Фильга, хватит! – скомандовала Бель, и кошка, перестав цепляться за нахцерера, спрыгнула вниз.

Я перехватил монету и, вбивая зубы твари внутрь ее глотки, запихнул в раззявленную пасть. И тут же пнул нахцерера в грудь, чтобы он, опрокинувшись, забарахтался в снегу, не в силах подняться или уползти. Наступив ему на руки, я сжал голову мертвеца у висков и оторвал ее к чертям.

На мгновение повисла такая тишина, будто я полностью оглох. Если бы где-то в могилах прятался еще один нахцерер, его чавканье было бы слышно с другого конца кладбища.

Самуил зажмурился и помотал головой. Но Бель, в теплой ночной сорочке, с распущенными волосами и горящими призрачным огнем глазами, не была галлюцинацией и таять в воздухе не спешила.

Фильга с громким мурчанием потерлась об ее подол и, вздыбив хвост, зашипела на оторванную голову нахцерера. Этот звук словно бы вырвал Самуила из ступора. Он подскочил и бросился к дочери.

– Бель! Почему босиком?! – Самуил подхватил ее на руки и прижал к груди, пытаясь спрятать под свое пальто.

– То есть это единственное, что вызвало у тебя вопросы? – уточнил я со смешком и прицельным броском отправил голову твари обратно в могилу.

На кладбище мы, конечно, устроили ужасный бардак. И хотя бы часть его требовалось убрать. Иначе я вряд ли дождусь от миттенцев благодарностей за избавление от монстра. Они скорее где-то здесь меня и прикопают, чтобы до весны точно больше никакой самодеятельности не затеял.

– Нет! – в голосе Самуила зазвучал вызов, который плохо сочетался со страхом. – Но Бель моя дочь! Неважно, какими силами она владеет, я все равно ее люблю!

Боялся Самуил, что забавно, меня, а не мертвеца и не Бель, хотя ее дар явно оказался сюрпризом. И когда я повернулся к ним, он даже отступил.

Бель обняла отца за шею и ткнулась носом в складки размотавшегося шарфа.

– И я тебя, папа, люблю! Никому в обиду не дам!

Фильга согласно мявкнула и, вытянув заднюю лапу, принялась вылизываться.

Подойдя к Фалбертам и чуть замешкавшись, я неловко погладил девочку по голове.

– Ты молодец, Бель. И папу спасла, и меня, и герра полицейского. – Я подмигнул Самуилу. – Таким сильным,