в его сверкающий интерьер. Я шел мимо хорошо оборудованных гимнастических залов и огромных зимних бассейнов. В них имелось решительно все: от инструкторов по прыжкам в воду до электрических сушилок для волос.

Комната Г-341 находилась на четвертом этаже, за стеклянной перегородкой. Вначале я заглянул туда сквозь стекло. Небольшое помещение для музыкальных занятий, красиво отделанное разнообразными породами дерева. Четверо пожилых музыкантов исполняли квартет Шуберта «Смерть и девушка».

Доктор Мунте сидел за небольшим фортепьяно, но не играл. С поднятой головой, закрыв глаза, он слушал исполнение квартета.

Неожиданно он встал и сказал:

– Нет, господа, нет! Вы не вкладываете душу…

В этот момент он увидел сквозь стекло меня, однако не подал вида.

– Сегодня мы слишком увлеклись Шубертом. Давайте проверим, хорошо ли вы усвоили «Опус семьдесят семь си-мажор» Гайдна.

Мунте сделал мне знак войти. Он приветствовал меня легким поклоном и официальным рукопожатием. Музыканты разбирали части партитуры.

– Это всего лишь третья наша репетиция, – извиняющимся тоном сказал он.

Один из музыкантов уронил партитуру, пришлось встать на колени, чтобы собрать с пола рассыпавшиеся листы.

– Трудная работа, – заметил я. – Разрешите помочь.

Он замахал руками, отказываясь. Постеснялся?

Мунте начал дирижировать, затем немного понаблюдал за ними и увел меня в соседнюю комнату, попросторнее. Вдоль стены аккуратно выстроились металлические шкафчики для хранения музыкальных инструментов и деревянные – для одежды.

– Ты пропустил «Форель», – сказал Мунте. – Там я играю на фортепьяно.

– Ты раздобыл документ?

Мунте склонил голову, продолжая слушать музыку, доносившуюся из соседней комнаты.

– Первая скрипка уже не та, – с грустью констатировал он. – Ему приходится ходить на процедуры – прогревать суставы пальцев. Боюсь, это не слишком помогает.

– Документ, – настойчиво произнес я. – Ты принес его?

– Нет, – ответил он, – не принес.

– Почему нет?

Прежде чем Мунте успел ответить, дверь одной из смежных комнат распахнулась. Вошел тучный человек, буквально волоча за собой небольшого мальчугана с виолончелью.

– Вот доктор Мунте, – сказал толстяк. – Спроси у него, сынок, сколько часов в день тебе следует заниматься. – Он тут же повернулся к нам и объяснил: – Нужно иметь адское терпение, чтобы заставить этого чертенка заниматься дома. А он мечтает только об американском джазе. Поговорите с ним, доктор Мунте. Скажите, что ему нужно практиковаться… Что он должен играть настоящую, немецкую музыку.

– Если у ребенка отсутствует интерес, он никогда не полюбит музыку, господин Шпенглер. Вероятно, вам следует разрешить ему делать то, что нравится.

– Это так называемое современное воспитание, не так ли? – Толстяк не думал скрывать раздражение, видя, что поддержки со стороны доктора Мунте ожидать не приходится. – Я не верю в него ни на пфенниг. Здесь не Калифорния…

Тут он взглянул на меня и, видимо, догадался: я не из Восточного Берлина. Но все же решив, что я не иностранец, толстяк продолжал:

–Мы же немцы, верно? Здесь не Калифорния – пока что. И пусть Господь охранит нас от всего того, что происходит на Западе. Если я велю сыну научиться играть на виолончели, он выполнит приказ отца. Слышишь, Лотар? Ты будешь играть каждый вечер в течение часа перед тем, как идти гонять мяч с друзьями.

– Да, папочка, – покорно произнес мальчик.

Он крепко держал отца за руку, потом выпустил ее. Отцу понадобилось достать из кармана ключи. Казалось, решительные слова папаши убедили мальчугана.

Толстяк запер виолончель в металлический шкаф. Затем повесил сверху еще висячий замок.

– Ты недостаточно крепок, чтобы гонять в футбол, – громко говорил родитель, когда они выходили. Мальчик снова вцепился в отцовскую руку.

– Тирания для нас, немцев, убедительный аргумент, – мрачно заметил Мунте. – Это всегда приводило к поражению.

– Где документ?

– Папка с ним находится у помощника руководителя экономической комиссии банка.

– Почему? Что, берлинское отделение КГБ уже начало действовать?

– Там обширное досье, Бернд. Он мог взять эту папку в силу других, совершенно объективных причин.

– Завтра ты получишь ее обратно?

– Нужно сначала выяснить в отделе хранения, где папка находится. Потом ты можешь ее взять обычным порядком.

– Ты что же, хочешь, чтобы я ждал, пока ваши коммунисты-бюрократы не соизволят повернуться ко мне передом?

– Я ничего не хочу, – резко ответил Мунте.

Он, видимо, решил, что я отождествляю его с ленивыми коммунистами-бюрократами, и обиделся.

– Завтра где хочешь раздобудь эту папку. Достань этот распроклятый рукописный документ и принеси мне.

– Как я смогу объяснить свое поведение? Досье – даже самое обычное – регистрируется, как «входящее» и «исходящее». Что скажет руководитель экономической комиссии, если помощник доложит, что я самовольно взял папку?

– Плевать! – раздраженно сказал я. Мне хотелось накричать на него, но я сдержался и продолжал спокойно: – Тебя не должно волновать, что подумают о твоем поведении. Пусть оно покажется им подозрительным… Это ведь твоя последняя акция перед побегом.

– Тебе легко говорить, – пробормотал он. – А что, если ты, увидев бумагу, решишь, будто это совсем не то, что тебе требуется? Скажешь мне «спасибо» и позволишь вернуться в офис, чтобы расхлебывать последствия? А сам окажешься снова в Лондоне и доложишь, что я ничего путного не предложил.

– Вот что, – сказал я. – Не могу обещать переправить тебя на ту сторону, пока Лондон не ответит на мой запрос. Собственными силами мне тебя отсюда не вывезти, и ты это знаешь. Я мог бы тебе врать, но говорю только правду.

– И как долго ждать?

Я пожал плечами.

– Ленивые западные бюрократы? – саркастически спросил он.

Мунте был взбешен. На некоторых людей, особенно пожилых и склонных к самоанализу, вроде Мунте, страх действует подобным образом. Странно, что после долгих лет небезопасной агентурной работы он вдруг в одночасье испугался перспективы жить на Западе. Мне приходилось наблюдать такое в других: их психику травмировала перспектива оказаться лицом к лицу с конкуренцией в шумном, подвижном, меняющемся, словно в калейдоскопе, обществе и смело противостоять всем его опасностям – болезням, преступности, бедности. Мунте не хватало уверенности в себе. А если я не мог дать ему немедленную и полную гарантию, он мог вдруг решить, что вроде не хочет ехать на Запад. Такие случаи бывали и прежде, и много раз.

– Нужно все для вас подготовить, – объяснил я. – Вам с женой нечего делать в центре по приему беженцев. При наличии статуса очень важных лиц вы будете всем обеспечены. Беспокоиться нечего. Вас доставят на военный аэродром в Гатове, и вы полетите прямо в Лондон на самолете Королевских военно-воздушных сил. Ни таможни, ни необходимости объясняться с иммиграционными властями. Но для всего этого на обоих нужно оформить документы, а такие дела требуют времени.

Я не упомянул об опасностях, связанных с необходимостью перебраться через Берлинскую стену.

– Завтра