и не мог, кажется, к очкам привыкнуть), развернет бумажонку: «Понимаешь, мне тут про тебя сочинилось… ты не обижайся… шутка… сам понимаешь…»

Эти шутки не всегда были безобидны. Известно, это когда шутят про твоего соседа или знакомого — тогда это действительно очень даже забавно и весело…

Вот одна из эпиграмм, нацеленная на автора, который, обладая большой настырностью и пробойностью, не обладал, увы, равноценным этим качествам талантом:

Мечтая о деньге́ и славе,

Наш бедный автор сбился с ног:

Он написал роман о сплаве,

Но сплавить никуда не смог.

Об одном почтенном авторе, книги которого отличались тем, что они были толсты, длинны и скучны:

Он написал четыре тома

Еще в былые времена.

Но их читают только дома —

Соседка, теща и жена.

Об одном газетном борзописце с весьма большими претензиями и гонором, мнившем себя заправским фельетонистом:

Да, с виду он совсем не лирик

И в разговоре держит тон.

Но если скажут: он — сатирик…

То это просто фельетон.

Издавалась у нас в свое время хорошая ведомственная газета под названием «Лесник Прикамья». Народ там, в редакции, в ту пору подобрался молодой, отчаянный и талантливый. Но вот однажды случилась беда. В очередном номере своей газеты ребята, что называется, наломали дров. Над виновниками нависла серьезная угроза. Сотрудники загрустили… Давний друг и постоянный автор этой газеты Афанасий Матросов не преминул их подбодрить:

«Лесник Прикамья», будь здоров, —

Чем дальше в лес, тем больше дров.

Но в басне, как мне кажется, поэтическое мастерство Матросова достигло наибольшей высоты. Сколько бы, к примеру, ни читал я и ни перечитывал басню «Кот на базе», каждый раз нахожу в ней все больше новых красок, тонкого и умного юмора, точнейших деталей.

Вообще-то говоря, это банальная история. Перескажи ее на словах — она в лучшем случае только улыбку вызовет, не более. В самом деле, подумаешь, какая беда, — «из дома выгнали Кота, за то, что в воровство пустился. При этом Кот усов лишился и даже кончика хвоста». — Ну и что, спрашивается? Да ничего серьезного, кроме того, что «иной бы удавился сразу, но этот Кот совсем не тот. Ушел, пристроился на базу — и припеваючи живет». — И вот тут-то все оно и начинается! Все, казалось бы, знакомо, все так обыденно. Как в газетном коротеньком судебном отчете. Читать, право, было бы муторно. Не будь это сказано вот так:

На базе Кот

Наел живот,

Оделся в серый коверкот

И на свои две пары ног

Завел шестнадцать пар сапог.

Чего только стоят эти самые шестнадцать пар сапог на две пары ног! Но и коверкот с сапогами не предел для земного блаженства. Потому что —

А там глядишь — под боком Кошки,

Одна прекраснее другой.

Какие талии и ножки,

Хвосты пушистые дугой!

Ничего не скажешь — прелести обворожительные. Причем, именно кошачьи прелести. Баснописец выдерживает заданную условность. Он верен ей и дальше: «Одну колбаской угостит, другую потчует сметаной…» — Кот, как вы понимаете, разбирается в лакомствах. Своим дамам сердца он не шоколад преподносит, не, тем более, цветы… И еще любопытнейшая подробность. Кошечки-то его разлюбезные, оказывается, различные. Одна, вероятно, помоложе, потому что ее кот «угощает». А другая, по всей видимости, постарше и повальяжней, ибо он ее «потчует»… Но, в заключение говорит автор, «всего рассказывать не стану, читатель пусть меня простит». Остается лишь в заключение, перед традиционными строками морали, воскликнуть с притворным восхищением и этакой, знаете ли, завистью: «Не жизнь — малина для Кота. Тут, брат, не жалко и хвоста!» — Точка. Портрет готов.

Мне не раз доводилось видеть, как встречает басни и стихи Афанасия Матросова рабочая аудитория. Помнится, были мы однажды в гостях у кизеловских шахтеров — в их стареньком деревянном санатории на берегу пруда. В маленьком зальчике народу было битком. Басни Матросова, по его просьбе, читал артист. Читал, надо признаться, превосходно. Но вот кто-то из зала выкрикнул: «Пусть сам Матросов читает!» И пришлось выйти ему самому. Совсем не артистическим голосом читал он одну басню за другой, а из зала просили еще и еще, хотя и видели, как ему трудно.

Конечно же, как бы ему, поэту, вдобавок к звонким стихам пригодился бы звонкий, эстрадный, трибунный голос! Но голос был потрачен болезнью.

У Афанасия, как и у многих пишущих и сочиняющих, не было пресловутой поэтической шевелюры и так называемого вдохновенного чела. Но как преображался он в подобные минуты! Самое изумительное было не только в его затаенной лукавинке, которая вдруг делала его привлекательным, нет, дело в том, что вслед за этим преображением следовало именно то, чего и ждали от него: фейерверк остроумия и поэзии, — словом, все то, что и составляло такое понятие: Афанасий Матросов.

Уметь сочинять книги это еще совсем не значит уметь зарабатывать деньги. У него не было ничего, кроме таланта. Он никогда не был литературным дельцом.

Он написал много. Гораздо больше того, что вошло в его сборники. Но это «многое» рассеяно там и сям. По газетным страницам, листовкам, плакатам… Кто знает, где! Теперь, без него самого, пожалуй, трудненько разобраться. Да и сам он вряд ли смог бы припомнить, где рассеяны его шутки-прибаутки. Было бы хорошо собрать их все воедино. Нынешний молодой читатель мало знакам с его творчеством, куда меньше, чем он, поэт, того заслуживает.

А на Каме у нас — цветы. На новой набережной Камы сейчас полным-полно цветов. Время идет и делает свое дело. На том юру, где прежде стоял затейливый терем-теремок, сейчас широкий зеленый газон, его обрамляют курчавые кусты, его обтекают красные, кирпичной дробленки, дорожки. На широких раскидистых скамьях сидят с газетами солидные пенсионеры и молодые мамаши с чирикающей ребятней.

А там, за чугунной решетчатой оградой, далеко внизу, затейливыми разводами растекаются оранжевые аллейки, плотные зеленые полоски и словно бы островки. Ровной сплошной серой стенкой тянется вдоль Камы каменный закругленный парапет. Вдоль него нескончаемо движется людской пестрый и цветастый лоток. Камские всплески неторопливо накатываются на пологие скосы тяжелых квадратных бетонных плит, накатываются, опадают, снова наласкиваются. Белые «ракеты» и «метеоры», взвихривая за собою бурунный зеленовато-голубой шлейф, мягко прислоняются к причалам.

Там, внизу, справа, — шумливая толчея возле ларьков, киосков, раскидистой билетной кассы под