Боб Холл, расположенный в Голливуде) и на Васином «Гольфстриме» вылетели в Нью-Йорк. Мой «Ил» уже там стоял, вылетел туда под предлогом необходимого техобслуживания (в Нью-Йорке как раз размещалась «база» «Аэрофлота»), а на следующий день мы уже спокойно летели обратно в Союз. И я снова перечитала сообщение от Васиных охранников, оставшихся в тамошнем особняке, о том, что ко мне с раннего утра уже ломились в гости несколько представителей голливудских киногигантов, очень желающих мне «кое-что предложить». И я даже представляла, что именно — но вот выслушивать их предложения у меня ни малейшего желания не возникло…

Вернувшись домой, я поужинала (у меня в морозилке еще завалялось с десяток коробок с замороженной карбонарой с креветками) и завалилась спать. А в пятницу снова пошла в школу: Оскар, конечно, это хорошо и для политики важно, но детей без обучения всяко оставлять надолго не годится. Правда, учебный процесс не заладился: все — и дети, и взрослые — только и делали, что расспрашивали меня о церемонии награждения. Причем ладно бы только взрослые учителя, так нет: и родители школьников с чего-то массово решили за своими детишками зайти. Но это было не особенно и страшно, я уже даже как-то привыкла к тому, что родители моих школьников интересуются моими делами. А еще ими очень интересовались другие люди: Леонид Ильич позвонил мне в начале восьмого, чтобы «первым поздравить», но и он в этом деле «опоздал»: Владимир Ефимович меня разбудил еще в половине седьмого. И разбудил не для того, чтобы осыпать меня поздравлениями — но с ним я договорилась, что все вопросы обсужу с ним в субботу после обеда, часика так в четыре…

А после школы я забежала на завод — и меня там народ выслушал, явно стараясь удержать внутри себя разные образные выражения — но когда я пояснила им, зачем я у них прошу кое-что сделать, они выражения не просто сдержали, но и пообещали «все сделать к понедельнику». Ага, в пятницу вечером пообещали, а ведь суббота-то уже было выходной! Но они сказали, что это меня волновать не должно…

Ну и ладно, ведь это только на работе в субботу выходной, а в школе вполне себе рабочий (и учебный) день, так что я после завода снова пошла музыкой заниматься. И для того, чтобы к урокам подготовиться (а уроки у меня всегда все это время каждый раз были «новые»), и чтобы просто так музыку «посочинять». И книжки понаписать, причем уже «для отечественного читателя»: партия и правительство, слава богу, наконец-то пришло к выводу, что фантастика, на молодежь рассчитанная — это общественно полезно. А так как относительно приличной фантастики отечественные фантасты творили очень мало, приходилось мне отдуваться. Что, впрочем, у меня много времени не занимало: я когда-то всякой фантастики довольно много прочитать успела. А с появлением «новых технических средств» (и уже очень хорошо подобранной команды) это делать стало уже совсем просто: я книжки тупо начитывала на диктофон (кассетный, уже отечественный — их производство где-то в Горьком наладили), а затем уже дамы из секретариата их на бумагу переносили. А я, начитывая книжки (проделывая это в режиме «внешнего управления») в это время спокойно занималась другими полезными делами — главным образом рисовала всякие электрические схемы. Не простые схемы, но для меня как раз они были очень простыми: я же несколько лет их проектированием в прошлой жизни занималась и многое из уже сделанного кем-то когда-то изучить успела. Не то, чтобы совсем уж изучить, но готовые схемы я всяко хотя бы проглядывала, а теперь их тупо воспроизвести было совершенно несложно.

И я воспроизводила… попутно размышляя над тем, что мне сообщил Владимир Ефимович, а сообщил он мне кое-что ну очень интересное:

— Елена Александровна, нам удалось кое-что выяснить относительно причин, по которым вас в США дали столько наград…

— А давайте я угадаю: они меня наградами осыпали, чтобы потом я приняла их предложение переехать в Америку и там заниматься творчеством. И, уверена, они мне буду горы златые сулить…

— Ну, примерно так.

— А когда я туда перееду, то они на весь мир поднимут шум на тему, что «вот такие талантливые люди не могут смириться с тоталитаризмом и выбирают американскую свободу».

— Я рад, что вы это понимаете.

— Я-то понимаю, а они, наивные чукотские юноши, понять не могут того, что мне на все их такие посулы просто… безразлично. Ведь они мне в любом случае не могут дать того, что я имею в СССР. Здесь у меня и куча собственных самолетов с экипажами, и огромный очень квалифицированный секретариат, и денег у меня хоть жо… чем угодно жуй, мне их вообще девать некуда. То есть есть куда, но это вопрос вообще отдельный. И я здесь живу, скажем так, богаче, чем даже самые крутые голливудские владельцы киностудий, они по сравнению со мной вообще нищеброды! Ну и что они мне могут предложить? Но самое главное заключается в том, что здесь я чувствую то, что нужна людям. Школьникам своим нужна, их родителям, да и вообще почти всем советским людям нужна! Так что я их предложения проигнорирую… в особо извращенной форме.

— Это как? — усмехнувшись, поинтересовался Владимир Ефимович.

— В высокохудожественной. Есть у меня пара мыслей относительно новых фильмов, и их Вася в США сможет публике показать… он и сам янки, мягко говоря, недолюбливает, так что покажет фильмы мои правильно. А вообще там люди в целом неплохие, просто слишком уж доверчивые — однако если их доверчивость использовать нужным образом…

— Я вашу позицию понял, но вы все же человек творческий, вам, сами говорите, очень важно признание публики. А они ведь после вашего отказа больше вас и близко в «Оскару» не подпустят, вы об этом подумали?

— Я это знала еще до того, как в ЭлЭй полетела, и скажу прямо: мне на американские премии тоже… неинтересно. Если будет нужно, я таких оловянных статуек могу с полтонны отлить, но ведь и нужно-то не будет. Да, кстати, я там немножко денежек привезла, хочу попросить мне еще один Ил шестьдесят второй продать.

— Как там Леонид Ильич в таких случаях про мордочку спрашивает…

— Мне нужно.