который это слово сегодня слышал уже не от Воронина и слышать его от старшего лейтенанта не рассчитывал. — Что ж вы все нынче про Харьков. — Он подвинул лист к себе одним пальцем, не беря в руки, и глянул в первые строки, не вчитываясь. — Вы знаете, старший лейтенант, что под Харьковом готовится? Не то, что в этой вашей бумаге. А то, что взаправду.

— Знаю, — сказал Воронин и не отвёл глаз. — Готовится наше наступление. Юго-Западный фронт пойдёт на город.

Судоплатов на этих словах коротко, тяжело вскинул на него взгляд из-под бровей. Старшему лейтенанту разведгруппы знать про готовящееся наступление фронта было не по чину и не по допуску — и Воронин это знал, и сказал нарочно, чтоб с первой минуты не играть в дурачка, принёсшего тревогу не понимая, во что она упирается.

— Откуда знаете? — спросил Судоплатов негромко, и в негромкости этой прибавилось холода. — Про фронт.

— Слышать — не слышал. Сложил. — Воронин выдержал взгляд. — Все южные сводки месяц как развернулись к Харькову. Перегруппировка, подвоз, оживление в тылах. Так не разворачивают, когда сидят в обороне и ждут. Так разворачивают, когда сами собираются вперёд. Большего мне знать не нужно, чтоб сложить, что мы там пойдём.

Судоплатов смотрел на него ещё мгновение — будто примеривал, чего тут больше, ума или той, неудобной осведомлённости, которую за этим умом всегда подозревали, — и отвёл глаза первым.

— Складно складываете. — Это было не похвалой. Судоплатов снял с рычага один из двух телефонов, послушал гудок и положил трубку обратно. Будничный жест, которым он отгораживал кабинет от того, что в него внесли. — Складно — это у нас умеют. От складного я и устал больше всего.

* * *

Судоплатов положил лист обратно к краю стола, тем же пальцем отодвинул на вершок — вернул Воронину, не дочитав, — и встал. Подошёл к карте. Постоял к ней спиной к Воронину, заложив руки, и заговорил, не оборачиваясь, в стену с флажками.

— Раз знаете — значит, понимаете и остальное. Наступление решено. Не здесь решено и не мной — выше. Под него подведены силы, расписаны сроки, и катится оно уже не первую неделю. — Он повернулся. — А вы мне несёте бумагу, из которой, если её до конца дочитать, выходит, что на том самом юге, куда мы заносим кулак, нас этим кулаком и подловят. Так?

— Не совсем так.

— А как? — Судоплатов вернулся к столу, но не сел. Оперся костяшками о сукно, навис. — Вы мне скажите прямо, без штабных загогулин. Что в этой бумаге, если её перевести на человеческий?

Воронин не стал тянуть.

— Что на южном основании выступа немец скрытно ставит подвижное соединение. Танковое. Не там, где наши лезут вперёд, а сбоку и снизу, под самый корень. И ставит его не оборону держать.

— А зачем?

— Срезать. Дать нам втянуться вперёд, к городу, вытянуть руку — и отрубить её у плеча.

В кабинете стало тихо. За окном, зашторенным, прошла машина, мазнула фарами по шторе и сгинула. Судоплатов не отводил глаз, и Воронин видел: это не новость для него, не первый удар. Где-то наверху это уже говорилось, и говорилось не раз, и было уже отвергнуто.

Судоплатов отошёл от стола к зашторенному окну, отвёл штору на палец, глянул вниз, во двор, и опустил её. Будто ему понадобилось на секунду увидеть, что там, снаружи, всё стоит как стояло.

— А теперь слушайте, что я вам отвечу, и слушайте внимательно, потому что дважды объяснять не стану. — Он повернулся. — Первое. Это не новость. Про то, что у немца на юге что-то копится, докладывают и без вас, разведка не слепая. И наверху это слышали. И решили идти. Слышите? Решили — зная. Удар наш сильнее их возни, силы сведены большие, выступ держим крепко. Один танковый корпус юга — не довод свернуть всё дело.

— Один танковый корпус под основанием — это не возня.

— Для вас. — Судоплатов сказал это без злости, тяжело. — А для тех, кто двигает фронты, это одна фишка на доске, где их сотни. И с этой доски ваш корпус видится не петлёй, а заплатой: немец-де прикрывает фланг, боится нашего удара, потому и сводит танки. Так это читается оттуда. И знаете что? Так читать удобнее. Удобнее верить, что он боится, чем что он целится.

Воронин слушал, не перебивая, — и за этой стеной уже нащупывал, куда вбить клин.

— Второе, — продолжал Судоплатов, и голос его стал жёстче, суше. — Вы понимаете, куда вы лезете с этой бумагой? Наступление санкционировано на самом верху. Тот, кто на него встанет поперёк, — встаёт поперёк не операции. Он встаёт поперёк тех, кто её решил. А решали её люди, которым тень на их решение нынче лить не стоит никому, и старшему лейтенанту — меньше всех на свете. Понесёте такое выше — а ляжет оно, в лучшем случае, под сукно и пролежит там до поры. В худшем — ляжет на вас.

— Знаю, — сказал Воронин.

— Знаете. — Судоплатов сел наконец, грузно, и придвинул лист обратно к себе, теперь уже взяв в руки. — И всё-таки принесли.

— Принёс.

— Зачем?

Вот она, щель. Воронин пошёл в неё, не повышая голоса, осторожно, как по узкой тропе, где сорваться можно с любого слова.

— Затем, товарищ старший майор, что я не прошу свернуть наступление. — Он сказал это твёрдо, чтоб дошло сразу. — Свернуть его нельзя, я не дурак, понимаю не хуже верхов. Машина пошла. Я о другом. Чтобы под левый локоть, под это самое южное основание, заранее, тихо, не отменяя ничего, положили резерв. Не наступать. А чтоб, если немец там ударит, было кому подпереть горловину и не дать ей захлопнуться разом.

Судоплатов слушал, не перебивая.

— И второе, — Воронин показал глазами на лист в его руке. — Эта бумага — не «остановите». Это вопрос. Один. Зачем немцу подвижные силы не на самом острие нашего удара, а у корня выступа. Я его не отвечаю. Я его задаю — и оставляю тому, кто умнее меня, дочитать ответ самому. Если ответят «прикрывает фланг» — пусть. Я свою строку положил.

Судоплатов опустил тяжёлый взгляд на лист, который держал в руках, будто тот сделался иного веса от