оно и есть, хотя не всё, что читаешь, правда только потому, что это написано учёным или другим экспертом. Отец приучил его к этому, сравнивая, как разные историки описывают одни и те же события.

Конечно, Офелию подгоняло и то, что случилось с её сестрой. Для неё это было попыткой отыскать смысл в бессмысленной аварии, тогда как Колсона двигала жажда мести. Она хотела найти значение в трагедии, надежду — перед лицом утраты. А он хотел, чтобы убийца его отца мучился и умирал медленно, самым жутким способом, какой только можно придумать. Он понимал: её мотив чист, а его — нет. Ему было всё равно. Отец сказал бы ему, что ему следовало бы об этом заботиться, и, может быть, когда-нибудь он действительно будет. Но сейчас именно не заботясь и позволяя себе месть, он находил в себе больше выносливости. В конце концов, ему всего тринадцать — возраст, который не так давно отец, поддразнивая, называл «варварским». Когда всё это закончится, времени, чтобы стать лучше, у него будет предостаточно.

Цена за движение по верхам — большая открытость стихии. В эту мрачную ночь цена была пугающей: ветер — бич, дождь — жалящий рой. Дождевика у них не было, и они промокли насквозь. Намокшая одежда тянула Колсона вниз, мокрые носки сбивались и перекручивались в походных ботинках, которые в таком ливне уже не могли оставаться водонепроницаемыми. Будь холоднее, они с Офелией попали бы в серьёзную беду. К ночи температура упадёт: в конце концов, это всё-таки Монтана. Но, если повезёт, они успеют добраться до людей и безопасности прежде, чем холод высосет из них силы.

Он держался лучше, чем ожидал. Ничто из того, чему учил его отец, не пропало для Колсона даром. Его удивляло: чем глубже они уходили в дикую местность, тем компетентнее он себя чувствовал, тем увереннее понимал, что делать, когда местность подбрасывала новую задачу за новой. Он думал, что отец гордился бы им, и это вдохновляло терпеть всё, что ждало впереди.

Несмотря на плохую погоду и её мучительность, они шли быстро. Перейдя дорогу лесной службы, они вышли на переходный гребень, ведущий к западному хребту, который тянулся параллельно восточному, по которому они только что прошли. Стена в истоке каньона — здесь, у северного конца короба, — была менее крутой, чем склоны, обрывающиеся с восточного и западного гребней. Перевалив через эту стену, они повернут на юг и пройдут по западному гребню меньше мили, а затем тропа начнёт спускаться к предгорьям и ранчо.

Шторм, врезавшийся с северо-запада, до сих пор бил их слева, но теперь они шли прямо в него. Массивный поток дождя, подгоняемый ветром в спину, размывал Колсону зрение, стоило лишь не опустить голову. Сгорбившись вперёд, он вынужден был смотреть только под ноги — на ближайший клочок земли.

Когда тропа примерно на пятьдесят ярдов сузилась, Офелия отошла от него и пристроилась вплотную сзади — в тот миг, когда молния, яркими паучьими лапами, проходила на ходулях по небу. Может, потому что он заслонял её от дождя и она могла поднять голову, — она увидела угрозу, когда он ещё не увидел. Она схватила его за рукав и закричала, но ветер и гром украли смысл её слов.

Он остановился и обернулся. Разворачиваясь, он направил прямой луч Tac Light и увидел то, что она успела заметить благодаря молнии. На бровке склона слева, среди деревьев — не дальше двадцати футов, — огромная тварь стояла на задних лапах: восемь футов ростом, а может, и выше. Гризли называют «гризли» потому, что кончики волос их густой коричневой шерсти седеют. В жестком луче Tac Light мокрый зверь казался скорее серебряным, чем бурым. Глаза у него были желтые, как яичный желток, и сияли характерным звериным отблеском.

Эшер Оптайм не смог запугать Офелию настолько, чтобы сломать её, но гигантский медведь в один миг подвёл её к грани слепого ужаса.

— О боже, боже, о боже.

Зверь выглядел неуклюжим и медлительным. Ничего подобного. Он мог двигаться быстрее, чем они, и оказаться рядом за секунды — повалить их и рвать когтями.

Да, хорошо, допустим — но эти медведи питаются растениями, корнями, плодами, насекомыми, мелкими млекопитающими, рыбой. Они не охотятся на оленей, как пумы, и не убивают людей регулярно. Конечно, если их испугать или бросить им вызов, они становятся агрессивными — и тогда разберут тебя на части быстрее, чем ты успеешь сказать «Ганнибал Лектер».

Испугать. Или бросить вызов. Или, может, он болен.

Этот монстр должен был бы укрыться от бури. Так поступают медведи. То, что он здесь, могло означать, что с ним что-то не так: болезнь, опухоль мозга или другое состояние, делающее его опаснее обычного.

Шторм сотрясал ночь, а медведь смотрел на них так, словно они — неподвижные среди хаоса — были единственными, что его интересует.

Из кармана куртки Колсон достал маленький баллончик под давлением — сигнальный рожок Attwood, который он брал в походы вместе с отцом.

— Нет, — сказала Офелия, и он понял: она боится, что этот шум разозлит гризли.

Раньше мучительно громкий рев этого клаксона прогонял койотов и рыжих рысей, а однажды — и более мелкого бурого медведя. Но ни гризли, ни пумы им с отцом никогда не попадались — а таких хищников, возможно, не так-то просто обратить в бегство одним лишь испугом. На самый худший случай отец носил дробовик, заряженный пулями, — который теперь оказался у Оптайма.

Оружия у Колсона не было, и он колебался, стоит ли пускать в ход пневмосигнал. Он держал его наготове, большой палец на кнопке, мокрый баллон скользил в ладони, но он взял Офелию за руку, чтобы держать рядом.

— Кричи, если он рванёт к нам.

И снова сосредоточился на тропе, двигаясь вперёд и таща её за собой: их замедляли мучения шторма, а ещё необходимость одновременно не поставить ногу неверно на пути к западному гребню — и быть настороже, ожидая атаки сзади.

Он боялся. Сердце, казалось, поднялось ему в горло и билось там, на чужом месте, так что стало трудно глотать и дышать. Но страх был не главным. Он чувствовал себя тупым, униженным, опозоренным. Вооружён одним только пневмосигналом. Жалкий мальчишка, играющий в мужчину. Ещё несколько минут назад он был горд, уверен, что справится с любым испытанием. Главный скаут и проводник! Современный горец! Подросток-герой! Идиот. Дурак. На самом деле он влез туда, где ему не место, — и хуже