обернуться катастрофой, где фонарь, скорее всего, окажется действительно необходим.

Несмотря на скудный остаточный свет, Офелия не была слепа. Привыкшие к темноте глаза будто бы обостряли прочие чувства, и она сохраняла достаточное ощущение пространства — интуитивно чувствовала в сумрачных рядах деревьев нечто вроде призрачного леса, растущего в какой-то земле за пределами смерти.

Колсон включал свет лишь на мгновение: быстро глянуть в карту троп, прочитать компас или осветить дорогу впереди, когда казалось, что они должны уже подбираться к ориентиру. Когда тропа разветвлялась, им помогали скальные выступы, неповторимые сочетания деревьев — если у тебя есть натренированный глаз, чтобы их читать, — поляны, у каждой свои приметы; попадались небольшие пирамидки из камней, оставленные прежними туристами, а также реже — и куда более мрачные — каменные курганы, которые уже полтора века и дольше отмечали могилы безымянных горцев; иногда на верхнем камне был высечен крест, но имени не было никогда.

Вдали от популярных маршрутов это была тропа не для толп, но Колсон, казалось, был уверен, что они смогут выбраться из леса на открытую местность, где идти будет куда легче. Именно по этой тропе его отец собирался вернуться в Баклтон, где они оставили внедорожник. Перед тем как они несколько дней назад отправились в путь, Колсон изучал карту до тех пор, пока не выучил её наизусть.

Поначалу, хоть ночь уже и наступила, идти было легко: среди в основном тсуг и кедров попадались отдельные сосны, тропа была широкой и не слишком крутой. Но с высотой хвойные начали доминировать и росли всё гуще. Время от времени низкие ветви приходилось отводить, выставляя перед лицом руку.

Колсон сказал, что у любого леса есть районы так же, как у любого городка, хотя Офелии всё вокруг казалось одной сплошной глушью с обескураживающим однообразием лабиринта. Колсон говорил, что чужакам вроде них полезно от района к району объявлять о своём присутствии, чтобы никакая пума или сварливый медведь не оказался застигнут врасплох. Неопытные туристы обычно считают, что самый умный способ избежать крупных хищников — пройти через дикую местность как можно тише. Но пумам и гризли неестественно выслеживать людей; напротив, инстинкт велит им бежать от таких незваных гостей. Однако если зверя напугать неожиданностью, он куда чаще становится агрессивным и нападает. Поэтому мальчик время от времени хлопал в ладони, а потом громко ухал, пугая жителей района, заставляя их поскорее убираться в укрытие.

Они поднимались по извилистой оленьей тропе к гребню, где деревья по обе стороны отступили, открыв низкое небо. В глубине облаков забилась первая молния, и гром зарычал.

Офелия не была уверена, что ей хватит выносливости и обуви на то, что их ждёт. У Колсона были походные ботинки, а у неё — только беговые кроссовки, которые плохо служили на неровной земле.

Мальчик сказал:

— Дальше пойдём по гребню. Подъёма больше не будет. Тебе и обуви куда меньше нагрузки. До того, как мы спустимся через последние деревья на открытую местность, меньше четырёх миль. Ты сможешь. Ты должна смочь. Ты же сама сказала: ты выжила в аварии, в которой погибла твоя сестра-близнец, чтобы прикончить Эшера Оптайма.

— Ну да, только мы от него бежим, а не приканчиваем.

— У нас на него достаточно, чтобы упрятать его навсегда.

— Мне не нужна тюрьма. Мне нужно, чтобы он был мёртв.

— Его казнят.

— Казнят? Когда — через десять лет? Апелляция за апелляцией. Может, через пятнадцать? Пока дураки всех мастей будут делать из него героя?

— Не будет так.

Только сейчас она поняла, насколько встреча с Оптаймом и то, что она пережила в церкви некрополя, расшатали её уверенность в том, что в этом тревожном мире вообще возможна справедливость.

— Так всегда и бывает, — сказала она.

Мальчик, казалось, за время подъёма из Зиппоры вытянулся, а рюкзак придавал ему весомости. Он стоял на продуваемом ветром гребне, как храбрая фигура из мифа — не страдающая от стихии, а будто чествуемая ею. Ещё один импульс молнии прошёл по облакам, не разветвляясь, и в этом призрачном свете Офелия увидела в очертании его челюсти решимость, а в глазах — праведную свирепость, совсем не мальчишескую.

— Твоя сестра — это ты, — напомнил он.

— Моя сестра — это я.

Этот парень был особенным. Через десять-двадцать лет он станет мужчиной, с которым будут считаться: сильным умом и прямым сердцем. И вдруг Офелия поняла: её бросили в этот хаос не только затем, чтобы оправдать то, что она выжила в аварии, убившей Октавию, но и затем, чтобы защитить мальчика — умереть за него, если дойдёт до этого. Тяжесть этого прозрения отозвалась дрожью. На одно мгновение ноги показались слишком слабыми, чтобы держать её, — а потом восторг цели, мощнее и надежды на искупление, и соблазна мести, дал ей силу, которой она прежде не знала.

— Моя сестра — это я, — повторила она.

Затем добавила:

— Мой брат — это я.

И она протянула к нему руку.

Он взял её за руку и сказал:

— Моя сестра — это я.

И тогда она поняла: изменился не только смысл их жизней — изменились и они. Они уже были не теми, кем были, когда сидели пленниками в Зиппоре.

65

Щедро рассчитанный всего на восемь пассажиров и экипаж, Gulfstream V Ганеша Пателя был так же удобен, как пятизвёздный гостиничный люкс, поднятый в небо. Во время перелёта в Хелену, штат Монтана, он с интересом слушал историю своих гостей, пока они ужинали. Кенни — которого Ганеш ласково называл «Дитлом» — и Ли Энн подверглись необычайному нападению со стороны их общего врага, хотя Ганеш ничего не говорил об этой загадочной личности. Их пережитое было чрезвычайно интересно — включая и то, что они, совершенно независимо, тоже называли его Иным. Для Ганеша было интересно всё. Его ничто не утомляло. Даже самые скучные люди завораживали его хотя бы тем, что двое скучных не бывают скучны одинаково. Разнообразие даже среди скучных было поразительным и свидетельствовало о бесконечной сложности всего сущего. Кенни и Ли Энн скучными не были; скорее наоборот. Ганеш задавал множество вопросов, буквально сотни, вытягивая детали их испытания, которые им самим казались неважными, но для Ганеша имели значение.

Они оказались в самом центре затяжной и стремительно разворачивающейся синхроничности — именно такой, какую он предсказал накануне во время встречи с Артимис Селеной. Но и об этом он