сумела сформулировать правильные вопросы, с которых можно начать вылавливать его тайны из воды.

Она молчала слишком долго.

— Джоанна? — сказал Уайатт. — Что это было, что он сказал, что показалось тебе странным?

— Это было в ночь перед моим восьмым днём рождения, — вспомнила она, — и я была очень взволнована. Я говорила о том, что когда мне исполнится шестнадцать и у меня будут права, я увезу Джимми далеко-далеко — туда, где никто не скажет о нём ничего глупого и не будет к нему жесток. Мне было больно, когда люди называли его Джимми Два Глаза. Будучи всего лишь на половине пути до шестнадцати, я жаловалась, как долго ещё ждать. Джимми сказал, что восемь лет — это не так уж долго. Я сказала: ну, ему-то одиннадцать, он на три года ближе к шестнадцати, чем я, так что для него это не так долго. И тогда он сказал, что он куда старше — сказал, что ему больше четырёх тысяч лет.

— Ты думала, это сказал Джимми.

— Тогда я знала только одно — что это Джимми. Я сказала ему, что он несёт чепуху, а он ответил: «Может быть». А сегодня он сказал мне, что был здесь, когда индейские племена воевали друг с другом: видел, как сиу пытали и убивали кроу, как кроу пытали и убивали сиу, как черноногие вырезали салишей, а потом европейские переселенцы убивали племена в свою очередь. Он считает, человечество заслужило расплату.

— Это было… двести лет назад, сто пятьдесят? Никто не живёт четыре тысячи лет. Кем он себя объявляет — Мафусаилом?

— Он не заявлял, что он кто-то. Может, потому что… в каком-то смысле он — никто, не один из нас.

— Что ты имеешь в виду?

Джоанна ощущала, что за ней наблюдают, что её слышат, что её ненавидят.

Всплыл обломок памяти: момент в яблоневом саду давным-давно, Джимми говорит: Если бы я нашёл такую, как ты, раньше, Джоджо, я, возможно, уже начал бы пробуждение. Она пыталась вспомнить контекст, но он ускользал.

— Расплата, — повторила она.

Тьма и ветер, земля и вода, прошлое и будущее сошлись здесь, в неподвижной точке настоящего; прошлое — неискупимое, будущее — всего лишь прошлое, которое ещё только ждёт, чтобы случиться.

— Разве ты не чувствуешь, Уайатт? Это ощущается неоспоримым, неизбежным.

— Скажи.

— С чем бы мы, чёрт побери, ни столкнулись, — сказала она, — этот кукловод животных, этот хозяин Джимми — он не из наших. Эта чёртова тварь не человек.

— Не человек? Тогда ты имеешь в виду… что-то с другой планеты?

— Может быть. Но я подозреваю, всё не так просто.

62

После того как Джоджо и детектив уехали, Эктор Альварес стоял во дворе, глядя вслед Range Rover, пока тот не скрылся из виду. Потом он поднял глаза к небу, где словно собирались силы для насилия: свет отступал на запад, а ночь, казалось, поднималась из лугов и лесов, а не опускалась на них.

Больше пятидесяти лет он работал с животными и был единым целым с этой любимой землёй. Живя рядом с природой, он приобрёл, пожалуй, более острое чутьё, чем у людей, которые живут в городах и сидят в офисах. Теперь он чувствовал: возвращение Джоджо в «Шелест ив» не имеет никакого отношения к миллиардеру Лиаму О’Харе; она приехала по какому-то своему делу, и встреча с Джимми была для неё в этом деле ключевой.

Ни он, ни покойная Анналиса не понимали в детстве связи Джоджо с мальчиком. Девочку захлестнули волшебные истории — «Золушка», «Город зимой» — и, возможно, Джимми казался ей персонажем из таких сказок; она даже воображала, будто в нём есть какая-то магия. Но детские увлечения обычно быстро проходят, и до сих пор Эктор не мог понять, почему Джоджо оставалась Джимми верным другом, почему вела себя как заботливая сестра, когда мальчик не мог ответить ей взаимностью.

Он ещё раз посмотрел туда, где исчез Range Rover.

— Зачем ты сюда приехала, Джоджо? О чём это на самом деле было?

С угасанием света ветер стал холоднее. Дрожащий — не от настоящего холода сумерек (его и не было), — Эктор вернулся в дом. Он пошёл в комнату сына.

Джимми стоял у окна и смотрел на прилив ночи. Он часто часами неподвижно вглядывался в одно и то же — в цветок, в картинку в книге, в bulto какого-нибудь святого, в вид за окном, — словно видел всё глубже, чем другие, словно в тончайших прожилках розы или в пёстром камешке улавливал смысл — самый глубокий и сложный. На самом же деле трагически низкий интеллект Джимми подсказывал: в розе и камне он не видит ничего, кроме формы и цвета; или же то, во что он, кажется, уставился, на самом деле его не интересует — он просто теряется в своём внутреннем мире, в каком-то нищем сонном царстве, недоступном пониманию никому, кто не проклят его ограничениями.

С порога Эктор сказал:

— Ты помнишь Джоджо? Она жила в «Шелесте ив» давным-давно. Тогда и мы там жили — и потом, когда это место купили Корнблуты.

Джимми не отвернулся от окна. Стоял сутулый, опустив плечи, правой рукой упираясь в подоконник.

— На ранчо были лошади, — сказал Эктор. — Много лошадей. Красивые лошади.

Кроме Анналисы и Джимми, Эктор жил лошадьми. Они были его жизнью, его страстью. По правде говоря, лошадей он любил так, как никогда не смог бы полюбить Джимми: лошади отвечали ему взаимностью.

— Джоджо родилась наездницей, — сказал Эктор. — Сначала она ездила на пони, но скоро уже садилась на лошадей, которым по возрасту была не под стать. Сначала мне было страшно смотреть, как эта крошка держится на спине большой кобылы. Но она умела с ними справляться — и вскоре даже с жеребцами. Лошади любили Джоджо. Ради неё они были готовы на что угодно. Никто из нас, кто работал с лошадьми, никогда не видел ничего подобного.

Джимми ничего не сказал — как всегда, ничего.

— Господи, как же мне не хватает лошадей, — признался Эктор. — Хотел бы я, чтобы Корнблуты никогда не продавали ранчо. Они бы держали коневодство, и мы до сих пор были бы там.

Когда Лиам О’Хара распродал лошадей, он обеспечил Эктору не только выходное пособие, но и пенсию — ни