выше всего, что создал человек. Вопреки сценариям в духе «Войны миров», которые Голливуд штампует, большинство учёных, чьи специальности имели отношение к теме, считали: внеземной вид, способный преодолеть тысячи световых лет по глубинам космоса, не будет агрессивным и враждебным — напротив, он окажется просветлённым и стоящим выше войны. Такого взгляда на Иного придерживались десять месяцев — с того момента, как его действия в интернете, пусть и не его следы и не его тень, были замечены четырнадцать месяцев назад. Но затем он начал убивать людей.

Исторически учёные ошибались куда чаще, чем оказывались правы. Наука продвигалась вперёд, когда рушился очередной консенсус и начинались скромная переоценка, более качественные данные, новые теории. Если бы учёные всегда — или хотя бы в большинстве случаев — были правы в своих утверждениях, Общество плоской Земли до сих пор проводило бы конференции; кровопускание пиявками по-прежнему считалось бы лекарством от болезней; а сторонники абиогенеза, верившие, что формы жизни самопроизвольно возникают из неживой материи вроде грязи и навоза, всё ещё руководили бы университетами.

Хотя Артимис Селена обладала немалыми знаниями во многих областях, учёным она не была. Однако у неё имелась собственная теория, которой она не делилась ни с кем. Она подозревала, что Иной — не внеземная форма жизни, созревшая в странной утробе или вылупившаяся из яйца отвратительной королевы улья; это было нечто менее уязвимое и более грозное, чем такое объяснение. Пока Ганеш заходил на посадку в Хелене, Артимис отчаянно искала логово их добычи, хотя страшилась найти его. Если её подозрение окажется верным, Иной будет угрозой самому существованию.

71

В без сомнения тщетной попытке успокоить нервы, обуздать страх и прояснить голову настолько, чтобы думать, Джоанна захотела кофе, щедро приправленного виски. Уайатт охотно исполнил просьбу, плеснув и себе тоже. Она не могла сидеть; потягивая этот напиток, ей нужно было оставаться на ногах, словно в любую секунду придётся бежать от смертельной угрозы. Она ходила из комнаты в комнату, и Уайатт ходил вместе с ней.

Дом на ранчо, по образцу которого Джоанна бессознательно выстроила своё жилище в Санта-Фе, больше не казался ей очаровательным. Сливочные годы её детства теперь прогоркли. Те давние дни были озарены не волшебством, а омрачены необъяснимым колдовством. Это было место убийств и обмана, неведомых сил, которые, будь они познаны, могли бы открыть ужасы, о каких и не снилось.

Как читательнице и писательнице, ей нравились истории, где одна загадка разгадывается лишь затем, чтобы открыть другую, где неизвестное, став известным, всё равно остаётся хоть отчасти загадочным, невыразимым. В жизни ей такого не хотелось. Ей нужно было знать и, зная, сделать то, что положит конец сомнениям и страху.

В гостиной они стояли у окон, глядя, как дождь косо летит под крышей веранды, как капли, разбиваясь о деревянный пол, звенят, будто стекло, и забрызгивают нижнюю часть огромного стекла. Грозовой свет рвано вспыхивал над двором, и в каждом ярком рывке ей мерещилась большая, переваливающаяся фигура, вставшая на задние лапы, с фонарными глазами, вперенными в неё.

— Если оно придёт, — сказала она, — его ничто не удержит снаружи. Оно всё равно проникнет в дом. Ни одна дверь не удержит, никакая череда дверей.

Он понимал, что она говорит о медведе.

— У меня есть пистолет. Может, одного-двух выстрелов и не хватит, чтобы уложить его, но десять пуль сорок пятого калибра в упор он не выдержит.

Она испытывала к этому человеку симпатию и думала, что в кризис он окажется смелым и толковым. Но даже будь у него оружие помощнее, чем то, что у него было, с этим существом — чем бы оно ни оказалось — ему не справиться.

— Помнишь лосей? — спросила она.

— Да, конечно.

— Стада лосей. Подчинённые так, будто это одно целое. Что мешает ему спустить с холмов трёх гризли и разом направить их на дом? Представь этих громадин, проламывающихся из комнаты в комнату. Ты не успеешь выстрелить достаточно быстро, чтобы остановить их всех, даже хотя бы одного из них.

С выражением человека, у которого желудок прокис и выбросил в горло жгучую кислоту, Уайатт поставил недопитую кружку кофе с виски на ближайший столик.

— Оно же сказало, что людям вредить запрещено, разве нет?

— Если только нет праведной причины казнить нас. Чем бы оно ни было, возможно, когда-то оно и вправду было рациональным и, может, действительно придерживалось той этики, о которой говорило, но теперь оно нерационально. Оно безумно и считает, что мы все — человеческий вид — заслужили расплату.

— Когда Джимми назвал тебя очередным паразитом, он сказал, что ты — доказательство… доказательство того, что кто-то был прав. Какое имя он назвал?

— Эшер… как-то там. Кажется… Ондин или Оппенхайм.

Набирая код на телефоне, Уайатт сказал:

— Сейчас посмотрим, кто он такой.

Память подкинула ей другие слоги.

— Погоди. Оптайн или Оптайм. Это ближе. Не знаю, как там пишется.

— Вариантов-то не так много, — сказал он.

Он подошёл к стулу, сел и занялся телефоном.

Держа кружку с кофе обеими руками, Джоанна осталась у большого окна и смотрела, как грозовой свет мерцал в хлещущих ивах и, с ловкостью сценического фокусника, вытаскивал из карманов ночи медвежьи силуэты.

Через несколько минут Уайатт сказал:

— Нашёл его. И это плохо. Он член Движения восстановления, апостол Ксанфуса Толлера, только ещё более радикальный.

72

Казалось, медведь знает, куда направляются Колсон и Офелия. Он снова и снова исчезал глубже в лесу — будто потерял к ним интерес, — но затем оказывался в четверти мили дальше по тропе: то его выхватывал скользящий луч Tac Light, то он проявлялся куда эффектнее во вспышках, разрывающих небо.

Офелия всегда любовалась природой издалека. Хороший документальный фильм о дикой природе ей нравился неизмеримо больше, чем сама дикая природа. В медведях она не разбиралась и разбираться не хотела, но ей казалось, что этот медведь ведёт себя не так, как обычные. Стараясь держаться как можно ближе к Колсону — или идти почти след в след, — она поймала себя на безумном ощущении: медведь не собирается на них нападать, он всего лишь хочет напугать, держать их на взводе и отвлечь от чего-то другого. Она понимала, что приписывает гризли человеческие намерения, и понимала, что это глупо, но нутро подсказывало: медведь — хитрец, и с каждой минутой она верила в