моему пентхаусу, словно зверь в клетке, я обнаруживаю в себе запас терпения, о существовании которого даже не подозревал.

Она великолепна, когда злится. Её прежняя сдержанность сменилась чем-то более необузданным — это отражается и на её внешнем виде, который стал ещё более неопрятным, чем когда-либо. Она носит одни и те же леггинсы и свитера, отказываясь примерять большую часть роскошного гардероба, который я для неё подобрал, а тени под её глазами говорят о том, что она плохо спит. Её руки то сжимаются, то разжимаются, словно она представляет, как душит меня.

Наверное, мне стоило бы беспокоиться. Но вместо этого я нахожу это возбуждающим.

Она не знает, как часто я за ней наблюдаю. Чаще всего из своего кабинета, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы видеть, что происходит в пентхаусе, пока я просматриваю контракты и документы, но при этом не могу оторвать от неё глаз.

Прошло три дня с тех пор, как я привёл её сюда, и она до сих пор не позволяет мне к себе прикоснуться. Это сводит меня с ума, но каждый раз, когда я пытаюсь подобраться к ней, она меня отталкивает. И я не буду её принуждать.

Она поцеловала меня в ту первую ночь. Я хочу, чтобы это повторилось. Я хочу, чтобы она не могла сопротивляться своим чувствам ко мне, не могла их отрицать.

Я не хочу, чтобы она сдалась из-за того, что сломлена. Я хочу, чтобы она сдалась, потому что понимает, что принадлежит мне, и смирилась с неизбежностью того, что принадлежит мне не только телом, но и душой.

Я не хочу её ломать. Я хочу подчинить её, изменить, сделать из неё ту женщину, которой, как я знаю, она может стать, — женщину, которая сможет быть рядом со мной, которая сможет разделить мою тьму. Женщину, в которой уже живёт тьма и ждёт, когда её освободят.

Мой телефон вибрирует от входящего звонка. Казимир. Я отвечаю, понизив голос, всё ещё наблюдая за Марой, пока она идёт на кухню. Она пытается игнорировать разнообразие изысканных блюд, которые я заказываю с доставкой, высококачественный чай и кофе, которые всегда доступны, но ей нужно есть, и время от времени ей удаётся заставить себя принять это.

— Что происходит? — Тихо спрашиваю я.

— Сергей притих, — сообщает Казимир. — Он отозвал своих людей и перестал задавать вопросы о девушке. Либо он сдался, либо что-то замышляет.

— Он что-то замышляет. — Я откидываюсь на спинку стула, продолжая наблюдать за Марой через щель в двери. Она взяла с полки книгу и листает её, не читая. — Скорее всего, он нанесёт удар, когда мы меньше всего этого ожидаем. Нам нужно быть на шаг впереди него, если получится. Продолжайте следить за ним. Докладывай мне о каждом его шаге. Я хочу постоянно быть в курсе.

— Если он поймёт, что ты за ним следишь, это может привести к войне, — сухо говорит Казимир. — Ты правда готов развязать войну из-за женщины?

Этот вопрос меня раздражает, но Казимир заслужил право его задать.

— Я готов развязать войну из-за этой женщины.

Он на мгновение замолкает. Затем:

— Люди задают вопросы о том, почему ты до сих пор в Нью-Йорке и не означает ли это перемены в организации. Они уже давно не получали чётких указаний.

Я сжимаю зубы, раздражение нарастает.

— Скажи им, что это ничего не меняет. Дела идут как обычно. Моя личная жизнь — это моё личное дело. Когда мне понадобится, чтобы они сделали что-то другое, я дам им другие указания.

— Понял. — Он не в восторге от этой идеи, но соглашается. — Я буду держать тебя в курсе передвижений Сергея.

Он кладёт трубку, а я опускаю телефон и снова обращаю внимание на Мару. Она отложила книгу и теперь стоит у окна, глядя на город. Отсюда я вижу её профиль, изящную линию шеи, напряженные плечи. Она смотрит на горизонт, словно там можно найти ответы на все вопросы, но я хочу, чтобы она нашла их здесь.

Я хочу подойти к ней, обнять сзади, прижаться губами к её изящной шее, почувствовать, как её тело расслабляется в моих объятиях. Но я этого не делаю. Пока нет. Ей нужно время, чтобы всё обдумать, привыкнуть, смириться с новой реальностью.

И мне нужно разобраться с незавершёнными делами в моей жизни, которые всё ещё нужно уладить.

Словно вызванный моими мыслями, мой телефон звонит снова. На этот раз имя на экране заставляет меня сжать челюсти.

Светлана.

Я подумываю не отвечать, но это только отсрочило бы неизбежное. Лучше разобраться с этим сейчас, начистоту и окончательно. У нас с ней больше нет никаких шансов на что-либо. И последнее, что мне нужно, — это чтобы она каким-то образом встала между мной и Марой. Мне нужно было покончить с этим до того, как я официально переспал с Марой. Сейчас самое подходящее время.

Я беру трубку, не сводя глаз с Мары.

— Светлана.

— Илья. — Её голос звучит теплее, чем обычно, с лёгким мурлыканьем, которое она издаёт, когда чего-то хочет. — Я пыталась до тебя дозвониться. Где ты был?

— Занят.

— Вечно занят. — Она смеётся, но в её смехе слышится напряжение. — В последнее время я тоже слишком занята. Когда ты вернёшься в Бостон? У меня билеты на симфонический концерт на следующей неделе, и я подумала, что мы могли бы…

— Я не вернусь в Бостон. Пока не вернусь.

Молчание. Затем:

— Что ты имеешь в виду? У тебя здесь дела. Нам нужно спланировать свадьбу, и...

— Какое-то время я буду вести дела удалённо. Обстоятельства изменились.

— Какие обстоятельства? — Её голос становится резче. — Илья, что происходит?

Я встаю и подхожу к окну в своём кабинете, увеличивая расстояние между собой и Марой, и на мгновение поворачиваюсь к ней спиной. Этот разговор требует от меня полной сосредоточенности, и я не могу позволить себе отвлекаться на женщину в соседней комнате.

— Наша договорённость расторгнута, Светлана.

Снова молчание, на этот раз более продолжительное. Когда она снова заговаривает, её голос звучит холодно.

— Наша договорённость? Так ты теперь это называешь?

— Так было всегда. Это взаимовыгодная договорённость. Но всё это уже в прошлом, и мне это больше не нужно. — Я чувствую лёгкое угрызение совести из-за того, что так холодно с ней расстаюсь, но знаю, что, если я этого не сделаю, она не примет мой отказ. Я не могу дать ей повода думать, что она может меня переубедить.

— Вот так просто? После двух лет ты бросаешь меня по телефону? — В её голосе слышится неподдельная обида,