дорогущую защиту, легли за две чёртовых секунды. И теперь их ужас был направлен на меня.

Я опустил дымящийся ствол, держа его расслабленно вдоль бедра. Расклад был паршивый: врагов осталось пятеро, а в барабане четыре патрона, и только один из них особый.

— Вы хотите умереть за людей, которые уже проиграли?

Тишина.

— Даю вам последний шанс.

Один из солдат дёрнулся, вскидывая автомат. Грянул выстрел. Моя последняя, третья по счёту антимагическая пуля с лёгкостью прошила надетый на него защитный артефакт. Стражник замертво рухнул на спину. Всё. В барабане остались только три простых патрона, неспособных пробить их щиты.

Если солдаты не дрогнут — я труп.

Но тут раздался металлический лязг: один из бойцов выронил оружие. За ним бросил ствол и второй. Третий просто развернулся и, не оглядываясь, рванул в сторону от меня. Остальные кинулись следом.

Я опустил револьвер.

Павлик выглянул из-за столба. Посмотрел на меня, потом на оружие в моей руке.

— Ты их… обычным?

— Антимагическим, — я открыл патронташ и тут же зарядил ещё три антимагических патрона.

— А если бы промахнулся?

Я поднял на него глаза.

— Не промахнулся.

Раненый маг лежал на спине, глядя в небо.

Я присел рядом. Артефакт на его шее начал разрушаться, видимо, была привязка к хозяину. Расстегнул ему ворот рубашки. В районе плеча расползлась чернота. Смертельная печать осьминога. Та же, что у мага на Обводном.

Враг дышал тяжело, с присвистом. Глаза блуждали, зрачки расширены — шок. Я влил в него магию жизни, тонкую струйку, ровно столько, чтобы купить время, не больше. Мой источник почти был пуст, каждую каплю нужно беречь.

Маг дёрнулся. Посмотрел на меня.

— Слушай сюда, — я взял его за подбородок, заставляя смотреть. — Ты расскажешь мне всё, что знаешь. Быстро. Понял?

Влил ещё немного магии страха — адреналин, кортизол, сердце колотится, мозг хочет одного: говорить, говорить, говорить, лишь бы это прекратилось.

— Вы опоздали, — обрывисто выдохнул он. — Опоздали…

— Куда?

— Сегодня… утром… Хельсинки… День независимости…

Чернота поползла к ключице. Я влил ещё силы.

— Что в Хельсинки?

— Там… соберутся все… — он захрипел, выгнулся дугой. — Все… кто принимает решения… А потом… потом порталы…

— Где порталы?

— Пять… городов… Тампере… Турку… Оулу… Лахти… И… — он дёрнулся, глаза закатились, — Сенатская… в Хельсинки… во время церемонии… всё одновременно… вы опоздали… обряд уже не остановить…

Чернота добралась до сердца.

Я отпустил его.

Маг затих. Глаза остались открытыми, смотрят в небо, но уже ничего не видят.

Я выпрямился, постоял секунду.

Павлик возился со вторым — тем, что был убит. Обшарил карманы, нашёл какие-то бумаги, развернул. Схема Сенатской площади. Празднование, расписанное по минутам. Обведено время десять утра и приписка «Кальмари».

— Игорь, — Павлик поднял голову. — Они не шутили.

Я забрал бумаги. Сложил в сумку.

Ехать назад на мелкой моторке не хотелось, я посмотрел в сторону главного причала острова, где охранники, судя по звукам, пытались завести катер по больше.

— Пойдём, — бросил я Киселёву, закидывая бессознательное тело друга на плечо.

Мы вышли к воде. Остатки охраны, среди них я заметил и тех парней, которых отпустил в подземелье, попятились и торопливо вскинули руки. Они жались друг к другу и со смесью ужаса и покорности смотрели на чёрные плащи.

— Жить будете, если живо доставите нас к берегу, — хрипло сказал я, прекрасно осознавая, что они меня понимают. — Бегом.

Повисла тишина. Затем двое переглянулись и неуверенно закивали. Один из них прыгнул за штурвал и дрожащими руками повернул ключ. Но ничего.

— Топливный насос включи.

Мужчина щёлкнул какой-то тумблер на приборном щитке и со следующей попытки двигатель, до этого глухо чихавший, наконец-то взревел.

Катер тяжело рванул по заливу, оставляя за кормой широкую белую полосу.

Я сидел на жёсткой скамье, намертво сжимая ремень сумки с документами. Волков лежал на дне лодки, головой на спасательном жилет.

— Как он? — тихо спросил технарь.

— Черепно-мозговая. Сотрясение.

Я положил ладонь на грудь Димы и влил в него последние жалкие крохи магии жизни, что успели появиться. Дыхание друга выровнялось, мелкие ссадины на лице начали затягиваться, значит, его собственный источник наконец-то очнулся и начал тратить ману на регенерацию.

— Почему магия на него так… нестабильно ложится? — нахмурился Павлик.

— Удар по голове. Для любого мага сотрясение мозга — это блокировка. Тело само уходит в защитный сон, чтобы источник не выжег чего лишнего. Жить будет, не боись.

— А ты как?

— Нормально.

Паша покосился на меня, но ничего не сказал.

Волков вдруг пошевелился и открыл глаза.

Мутные. Без фокуса. Секунду смотрел на меня, и я видел, что Дима не узнаёт.

— Дима, это я. Воронов, — сказал я.

Он моргнул и закрыл глаза.

Я выпрямился. Что-то сжалось в груди, буквально на пару ударов сердца.

Волков снова задышал ровно, глубоко, видимо, уснул.

Главное живой, а поставить на ноги мага жизни с работающим источником — ерунда.

На берегу мы быстро перегрузились в «скорую». Волкова уложили на каталку, зафиксировали.

— Ты макры брал с собой?

— Да, в ящике с медикаментами. С собой тоже были, но я выдохся на каменных столбах, остатки ушли туда, — ответил Павлик, забираясь за руль.

Я перегнулся через сиденье, откинул крышку ящика, нащупал бархатный мешочек. Рядом был ещё один, поменьше, его вернул на место. Пока источник пуст, лучше держать такой аварийный запас под рукой. Времени на долгие медитации сейчас нет, а магическая сила может понадобиться гораздо раньше, чем резерв восстановится сам.

Я сунул макры в карман.

«Скорая» вырулила на набережную. Над крышами появились лучи солнца, начавшие золотить шпили. Глянул на часы: четыре.

На столбах флаги, дома украшены гирляндами и цветами. Город готовился к празднику, наряжался.

Я развязал сумку.

Документы были обгоревшие по краям, часть листов почернела, свернувшись в пепел, но уцелело достаточно.

Среди трофеев кожаная папка с тиснёным грифом «Кальмари». Я открыл. Внутри было пять разделов: «Хельсинки», «Тампере», «Турку», «Оулу», «Лахти».

Первый раздел самый толстый, в нём были планы Сенатской площади, отмеченные точки: входы, выходы, места для почётных гостей. Схемы. Списки. Остальные четыре тоньше, но в каждом то же самое: координаты, время, расчёты. Всё активируется одновременно, во время утренней церемонии.

Павлик бросил взгляд в зеркало заднего вида.

— Если одновременно откроется столько порталов в центрах городов, а монстры хлынут прямо в толпу… Это будет паника, — Киселёв говорил ровно, словно зачитывал доклад. — Паника порождает новые выбросы энергии. Цепная реакция. Это не просто теракт — это приговор для Финляндии и всей Скандинавии. И не удивлюсь, если Европа повесит вину на империю.

Помолчал.

— За пять лет независимости. Красиво придумано.