— Я настаиваю.

— Вот как? Вам же хуже.

Майор нажал на кнопку под столом. В кабинет ввалился здоровенный детина с резиновой дубинкой на поясе. На его плоском, жестоком лице не было видно ни проблеска интеллекта.

— Медведев! Обыскать! — рявкнул Брагин. — По-крупному.

Я вскочил со стула:

— Это я потерпевший! У меня ничего…

Милиционер врезал мне дубинкой по спине. Я заорал и тут же получил по ребрам.

— Будешь кричать, еще вмажу.

Словно фокусник, Брагин извлек у меня из кармана три пакетика с белым порошком.

— Дурью приторговываете, товарищ? — на столе появился лист бумаги. — Пишите признание. И вы тихо и мирно уедете отдыхать за Урал.

— Никогда! — я пошел на принцип.

Медведев схватил меня за руки, а Брагин принялся бить по почкам. Я вновь заорал, тогда Медведев врезал мне коленом по лицу. Хрустнули передние зубы.

— Еще звук — нос набок сверну.

Теперь я только стонал, но это уже происходило помимо моей воли. Экзекуция, казалось, длилась вечность. Наконец Брагин умаялся.

— Пиши признание. Не то кровью мочиться будешь — почки опустим.

— Жандармы, — на ум пришло подходящее слово. — Вы же убиваете свою страну.

— На наш век хватит. А таких строптивых, как ты, мы ломаем через колено. На раз. Стойких выносят вперед ногами. Сердце у них слабое оказывается. Пиши признание!

Я поднял голову и плюнул в лицо Брагину кровавой слюной с осколками зубов. В ответ майор с размаху ударил меня по уху дубинкой. Голова словно взорвалась. С левой стороны я больше ничего не слышал. Да и с правой теперь звуки доносились словно издалека.

— Приговор и одним ухом слушать можно, — сказал Брагин. — Совсем умаялся с этим… В пресс-хату его!

Медведев дотащил меня до подвала. Лязгнула железная дверь. Я распластался на полу, попробовал подняться, но сильный удар швырнул меня обратно.

— Кланяйся пахану! — сказал тихий голос.

Прямо передо мной на тюремных нарах сидел жилистый мужик, с ног до головы расписанный татуировками, смысла которых я не понимал. Он посмотрел на меня и спросил:

— Кому ты дорогу перешел, раз тебя в пресс-хату кинули?

Я слышал это одним ухом.

— Вы не понимаете, что творите… Сейчас вы меня, а после вас не пожалеют…

— Умри ты сегодня, а я — завтра! — жестко ответил пахан. — Раком его!

Последние слова словно встряхнули меня. Я взревел, прыгнул на пахана и схватил за голову. Вдавил большие пальцы ему в глаза и нажал изо всех сил, не обращая внимания на удары заточкой в спину. Скончался от сердечного приступа — так напишут в заключении. Ну и пусть. Зато не сдался…

Вдруг я понял, что лежу на постели у себя в комнате и пытаюсь выдавить «глаза» подушке. Марина сидела на мне и колотила по спине кулаками. Рядом в кровати зашлась в крике Диана.

— Да все нормально! — сказал я. — Все хорошо!

Марина бросилась к детской кроватке, схватила Диану и начала качать. В комнату без стука ворвался Филипп Арнольдович. В одной руке его поблескивал скальпель, в другой — шприц. Любопытный набор для ночных прогулок по дому.

— Что случилось? Он тебя бил?

— Подушку, — ответила Марина с достоинством. — Попробовал бы меня — живым бы не вышел. Только дочь напугал.

— Сон плохой приснился, — объяснил я свое непростительное поведение. — Вот что значит, отравиться табачищем на совещании у Поликарпова.

— Скорее, стресс на почве недавних трагических событий, — профессор приблизился. — Дайте-ка я вас осмотрю.

— Ни за что! Вдруг вы мне отрежете, например, ухо?

Филипп Арнольдович уставился на скальпель в руке.

— Прошу прощения. Услышал крик и схватил, что под руку подвернулось. Хорошо. Раз все в порядке, не буду лезть в чужую личную жизнь. Но если что, Марина, зови.

Профессор удалился. Диана быстро успокоилась и уснула. Жена обняла меня и тихо спросила:

— Да что же тебе такое принилось?

— Какая-то другая реальность. Жуткая, кошмарная. «Умри ты сегодня, а я — завтра». Моя страна свернула не туда. Но я готов поклясться на крови: я отдам все самое дорогое, лишь бы этого не произошло.

Тогда я еще не знал: мне придется выполнить свое обещание буквально.

Глава 45

Государственные испытания

Несмотря на постигшее КБ Поликарпова несчастье, бросать работу никто не думал. Начались государственные испытания И-308. Я уходил на аэродром рано утром, возвращался вечером. Не вылезал из кабины «десятки», гоняя машину на скорость, дальность и высоту полета, с упоением расстреливая из пушек деревянные макеты. Наконец пришла пора лететь на пилотаж.

— Мы проверили элероны и еще раз усилили крепления и шарниры. Готовы к вылету, Алексей Васильевич? — спросил Поликарпов на предполетном инструктаже.

— Разумеется. Сделаю все как надо.

— В случае аварии не жалейте самолет, Алексей Васильевич. Прыгайте с парашютом. Ваша жизнь важнее.

— В истребитель вложен труд десятков людей… — начал было я.

Меня жестко перебил Томашевич:

— Не прикидывайтесь глупцом — вам это не идет. Вы — ценный специалист. Уникальный. Не забывайте: десятки людей вложились и в вас. Вы со всем своим опытом стоите не меньше любого самолета. Это чистый расчет, без разглагольствований о бесценной человеческой жизни. Хотя и последнее — не просто слова.

— Слышали, Алексей Васильевич? — Поликарпов с благодарностью посмотрел на заместителя. — Лучше не скажешь. Выполните мое указание?

— Так точно, Николай Николаевич. Если обстановка так сложится.

— Отлично. Тогда с Богом. Вылетайте.

«Десятка» уже стояла у ангара, заправленная и готовая к полету. Я переоделся и, как обычно, меня закрутила предполетная рутина. Я прошел медосмотр, черкнул подписи в бумагах, получил от Лосева несколько рекомендаций по режиму двигателей. На все ушло пятнадцать минут. Наконец я запустил двигатели, вырулил на полосу, поднял машину в небо и убрал шасси. Три зеленые лампы погасли. Указатель положения закрылков указал на ноль.

Я набрал три тысячи метров и начал трепать машину так, что перехватило дыхание. «Десятка» превосходно слушалась рулей, чутко откликаясь на каждое движение ручки. Вот только она все равно уступала поршневым истребителям — все-таки ее масса вчетверо больше массы того же И-15.

Вдоволь накувыркавшись, я приступил к утвержденной начальством программе испытаний. Машина, повинуясь моим командам, вошла в крутой вираж. Стрелка акселерометра — прибора, показывающего перегрузку, прыгнула до цифры «7». Я стал весить полтонны. Грудная клетка прогнулась под непомерной тяжестью. У меня потемнело в глазах и, кажется, я отключился на несколько секунд. Но машина может больше! И я повторил эксперимент. Еще и еще. Увы, все попытки хотя бы приблизиться к пределу прочности «десятки» обозначили только мой предел. Семь с половиной я еще тянул, но больше