убедиться, и тут же снова отворачиваюсь.

Да. Все еще голый. В чем мать родила. И такой красивый…

– Долго ты так будешь стоять? Или может, мне подойти?..

– Нет. – тут же выпаливаю я и подхожу к комоду. Вынимаю из нижнего шкафчика клетчатые пижамные штаны, отступаю назад, и не оборачиваясь, протягиваю их ему.

– Да брось, это просто член, Эва. Он не кусается. – спокойно заявляет Элиот так, будто говорит о погоде. – Что это? – наконец забирает штаны.

– Заказывала пару месяцев назад, но пришли на три размера больше.

Слышу, как ткань шуршит, и выдыхаю. Слава Богу он решил одеться.

– А вернуть?

– Тогда пришлось бы…

– Общаться с людьми. Понял. Все, можешь оборачиваться, мой член вне зоны видимости.

Осторожно поворачиваюсь к нему, оценивая ситуацию. Удивительно, но сели они идеально.

– Одолжишь еще футболку? – протягивает руку, игриво дергая за край своей же футболки, что сейчас на мне.

– Нет. – вскидываю подбородок, сложив руки на груди. –  С чего бы? Она моя.

– С каких пор? – на его губах появляется легкая улыбка.

– Она всегда была моей, забыл? – разворачиваюсь на пятках и выхожу из комнаты.

– Что, прости? –  слышу его смех за спиной.

– Да. – бросаю ему через плечо, направляясь на кухню. – Она всегда была моей, купила на распродаже два года назад. Но случайно забыла у тебя в прошлый раз, когда оставалась.

– Ах, вот как.

– Да, именно так. Голоден? – невозмутимо спрашиваю я.

– Немного.

Мы вместе заходим на кухню.

– Моих кулинарных способностей хватит только на яичницу.

Элиот хмурится и открывает холодильник, где полным полно еды. Переводит взгляд с него на меня.

– Тетя готовит нормальную еду. – поясняю я.

Он неодобрительно качает головой и достает помидоры черри, лук, сыр и сливки.

– Что ты задумал? – спрашиваю с энтузиазмом в голосе и запрыгиваю на столешницу рядом с плитой.

– Не дать нам умереть с голоду. – начинает открывать верхние шкафчики в поисках чего-то.

– Яйца вообще-то очень полезны.

– Ты в Париже, детка. Яйца должны быть последним пунктом в списке основных блюд. Нашел. – достает длинные макароны.

Я ничего не отвечаю, просто наблюдаю за тем, как уверенно он передвигается на моей кухне. Прям как у себя дома. Жадно впитываю каждый сантиметр оливковой кожи. Каждую линию, изгиб. Кажется, картин станет больше. Намного больше.

Элиот достает из холодильника куриную грудку и грибы. Ставит кастрюлю с водой на огонь, забрасывает туда макароны, потом начинает нарезать мясо вместе с грибами.

– Можно задать вопрос? – закусываю губу, болтая ногами. – Только я не уверена, насколько он личный.

Он усмехается, ставя сковородку на плиту.

– Валяй.

– Бастьен. Это французская фамилия.

– Это не вопрос.

Закатываю глаза.

– Почему у тебя французская фамилия?

– Перешла по наследству. Что за глупые вопросы?

Щипаю его за бицепс, пока она наливает масло в сковородку.

– Мне правда интересно. Ты вырос здесь?

– Нет. – качает головой, принимаясь за грибы. – Это фамилия моей мамы, ее отец, мой дедушка был французом эмигрантом.

– Понятно.

Он вдруг замирает и вопросительно косится на меня.

– Что? – вскидываю брови.

– И это все? Никакого дополнительного вопроса?

– Дополнительного вопроса?

– Ну да, обычно все спрашивали, почему у меня мамина фамилия, а не отцовская.

– Спрашивали. В прошедшем времени.

– Я ведь теперь здесь. Во Франции это обычная фамилия.

– Ааа, точно.

Стоит ли задать этот типичный вопрос? Нет, не буду. Он бы сам рассказал, если бы хотел. Да и что тут такого? Многие носят фамилию матери, а не отца.

– Если спрошу про отца, это будет…

– Личным? – поднимает на меня глаза и кивает. – Да.

– Ладно.

Его нежелание говорить об этом на самом деле дает мне больше, чем дал бы его ответ. Скорей всего, у него никогда не было отца. Либо у них плохие отношения. В любом случае, для Элиота это больная тема. Что склоняет меня больше ко второму варианту.

Когда он снова подходит к холодильнику, я замечаю бледный шрам на пояснице, в области почек.

– Откуда у тебя этот шрам на пояснице?

Его плечи напрягаются, когда он возвращается к столу с зеленью.

– Личное? – догадываюсь я, и он кивает, не поднимая глаз.

Это как-то связано с отцом? Или с мамой?

Складываю руки на коленях, размышляя о том, как бы разрядить обстановку. Не хочу, чтобы он думал о плохом. Да и каждый раз, заходя на запретную территорию, он превращается в черную тучу. Нужно время. Доверие всегда его требует. Или же…

– В университете, на четвертом курсе, когда нужно было представлять проект, меня стошнило прямо на декана.

– Что? – наконец он смотрит на меня с легкой улыбкой на губах.

– Ага, я тогда еще плотно поела. Не знаю, зачем, обычно аппетит пропадает, когда я нервничаю, но в тот раз…

Его плечи начинают подрагивать от смеха.

– Она была знакома с моей мамой. Декан. И меня потом знатно отчитали.

– У тебя строгие родители? – догадывается, помешивая макароны.

– Если социопатов с манией величия можно назвать строгими, то да, можно сказать, что мои родители строгие. – просто сообщаю я, и кажется его удивляет спокойствие в тоне моего голоса.

– Ты на них не злишься?

В этом вопросе ощущается что-то еще. Словно он спрашивает для себя.

– Нет. Курс терапии помог. Все еще помогает.

– Насколько все было плохо?

Теперь слышу отдаленные нотки понимая. Как будто мы двое больных с одинаковым диагнозом.

– Что именно?

– Последствия. Твое состояние.

Я задумалась, уставившись в свои ладони на коленях.

– Депрессия длилась лет пять, еще со школы. Две попытки самоубийства. Плюс я не выходила из дома без необходимости, избегала свою семью всеми возможными способами. Пристрастилась к алкоголю по вечерам, начала курить, почти облысела. Потом тетя помогла мне найти хорошего специалиста и убедила начать лечение. Затем еще несколько лет терапии и антидепрессантов сделали свое дело. И вот я здесь.

Поднимаю голову и ловлю его взгляд полный сожаления, от чего органы сжимаются в тугой узел.

– Не надо. – качаю головой. – Не смотри на меня так, словно я маленький котенок, которого выбросили на улицу.

Он моргает, отводит взгляд, оставляет нож на доске и подходит ко мне.

– Прости, я просто…

– Тебе жаль меня, но не стоит.

Элиот качает головой и вдруг нежно касается костяшками пальцев моей щеки.

– Я не тебя жалею, Эва. – ладонь опускает на шею, мягко сжимая. – Я жалею, что не заметил тебя раньше, еще в школе. Может, тогда все было бы иначе.

Улыбаюсь и выдыхаю с облегчением.

– Ошибаешься. –  накрываю его руку своей. – Жизнь так не работает, малыш.

Он смеется, качая головой.

– Люди появляются только тогда, когда по-настоящему нужны тебе и никак иначе. Если наши дороги пересеклись только сейчас, значит,