Как будто передо мной сидит по меньшей мере Будда собственной персоной.

Я подхожу, стараясь, чтобы шаги были бесшумными, но он поднимает глаза на меня, будто ждёт моего появления.

— Санникова. План утверждён? — спрашивает он, скользнув взглядом по планшету в моих руках, который я чуть не роняю на пол.

— Да. Но есть нюансы по таймингу выхода артистов. Нужна финальная репетиция, — я стараюсь говорить уверенно и медленно. Не могу отделаться от того, что вместо него вижу Настю.

— Тогда репетируйте. Что вы ждёте? — его тон ровный, но в нём слышится приказ, ослушаться который невозможно. Я вспоминаю на секунду прошлое. Он всегда таким был — сказал, как отрезал.

Я делаю шаг ближе, опустив голос.

— Геннадий Львович, речь идёт о вашем выходе. Вы должны произнести вступительную речь, но по ходу действия вам нужно будет ещё и вручить подарки детям. Это требует чёткой синхронизации с ведущим и...

— Вы всегда были дотошны, Оля, — перебивает он, и мой позвоночник пронзает стальная игла. Оля? Куда мне бежать отсюда? Некуда.

Шашарин откидывается в кресле, изучая меня, — Помните, тот отчёт по серверам? Вы тогда тоже засыпали меня «нюансами». Но в итоге всё сделали блестяще.

Щеки горят, в голове нет ни одной приемлемой мысли, на душе страх. Ещё немного, и он доберётся до моей тайны, до моего мира, который я строила, не покладая рук все последние пять лет, доберётся и засунет туда свою волчью лапу.

— Я не помню такого отчёта, — выдавливаю я, глядя куда-то в пространство за его плечом. — Должно быть, вы меня с кем-то путаете.

Он тихо посмеивается, совсем беззвучно.

— Нет, не путаю, Ольга Санникова. Вы работали в моей компании «ШааСинк» пять лет назад. Пропали сразу после майских, не отработав двух недель. Отдел кадров вас не нашёл. И оставили конверт у моей секретарши.

Я стою, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Он помнит. Не только ту ночь, но и всё остальное. Собственно, ничего тут странного нет. С какой такой стати я решила, что он напрочь всё забыл, я объяснить не могу. Он же нормальный человек, а не аквариумная рыбка, которая помнит только пять секунд.

— Вы... ошибаетесь, — шепчу я, потому что не могу ещё поверить, что в данную минуту, вот прямо сейчас, мой мир рушится. Голос предательски дрожит, — Я не работала у вас.

— Не работали? — Он поднимается с кресла, и его высота внезапно становится давящей.

Огромный мужик. Я даже этого не помню. Он подходит так близко, что я чувствую запах его парфюма — холодный и дорогой. Я вообще спец по парфюмам с детства.

— А кто тогда на маёвке наладил звук, когда он «захлебнулся»? Кто принёс мне в номер шампанское? — его голос был тихим, но каждое слово врезалось в мозги, как раскалённое клеймо. — Вы думаете, я не помню тех, кто выделяется? Я не только помню вас, Оля, я помню ваш отчёт. Он до сих пор лежит в базе. Хотите, я прикажу его найти? С вашей фамилией и фотографией в профиле?

Я глотаю слюну, которой давно во рту нет.

Он не кричит. Он констатирует факты, и в этом его неуязвимая сила. Я не могу отрицать очевидное. Он доказал это за тридцать секунд, просто потому что может. Я стою, побелевшая, глотая воздух, не в силах вымолвить ни слова. Вся моя защита, всё отнекивание рассыпалось в прах.

В этот момент к нам подбегает взволнованный продюсер.

— Геннадий Львович, Ольга, проблема. Рейс с артистом... Тот самый, который должен был быть Дедом Морозом... Задерживается из-за метели. Скорее всего, его вообще отменили.

В зале наступает тишина. Катастрофа. Без главного символа праздника всё теряет смысл.

— Найти замену! Немедленно! — рычит Шашарин, и в его голосе впервые звучит раздражение.

— Геннадий Львович, кого? Все приличные артисты расписаны на недели вперёд! Сейчас, за несколько часов... Некого! — продюсер развёл руками, — да никто и не долетит в такую погоду.

И тут моё отчаянное положение подталкивает меня к краю. Мысль приходит мгновенно, почти инстинктивно, как способ выйти из тупика и... возможно, поставить его на место. Я поднимаю на Шашарина взгляд, в котором смешиваются вызов и отчаяние.

— Есть один человек, — начинаю я тихо, но так, чтобы слышали все вокруг. — Он харизматичный, у него громкий голос, и его и так все будут слушать. Он идеально впишется в концепцию.

Шашарин смотрел на меня, сузив глаза.

— Кто?

Я делаю вдох и замираю.

— Вы.

В воздухе повисает напряжённая тишина. Продюсер смотрит на меня, как на сумасшедшую, вытаращив глаза. Все ждут, как он меня размажет.

— Что? — Шашарин не понимает. Такое не вписывается в его привычную картину.

— Вам не нужно учить сложный текст. Только пару фраз и «С Новым годом!». Костюм подберём по размеру. Учить некого, времени нет. И, в конце концов, — я делаю паузу, глядя ему прямо в глаза, — кто, как не вы, настоящий хозяин этого праздника? Кому, как не вам, дети будут рады больше всего?

Мы стоим, измеряя друг друга взглядами. Он — могущественный босс, загнанный в угол логикой обстоятельств. Я — его бывшая сотрудница, только что уличённая во лжи, предлагающая ему надеть расписной халат, шапку и бороду.

Уголки его губ шевелятся. В его глазах вспыхивает искра — не гнева, а чего-то другого. Азарта? Вызова?

— Вы серьёзно, Санникова?

— Абсолютно. Больше некому.

Он медленно обводит взглядом зал, потом снова смотрит на меня.

— Хорошо. Но бороду я сниму во время речи.

— Естественно, — киваю я, чувствуя, как дрожь отступает, сменяясь странным, ледяным спокойствием. — Давайте начнём тогда репетицию, Дед Мороз!

ГЛАВА 8. Львица на тропе войны

ГЛАВА 8. Львица на тропе войны

Репетиция идёт, как по маслу, пока не доходит до ключевого момента — выхода Деда Мороза. Шашарин, уже облачённый в бархатную красную шубу, которая ему несказанно идёт, и отложив в сторону бороду, потому что она его прилично старит, и ему это не нравится, выходит в центр зала под торжественную музыку.

Ведущий-заяц, тоже в костюме, с длинными ушами и галстуком-бабочкой, подобострастно улыбаясь, задаёт ему вопрос о главном новогоднем подарке для всех гостей. У зайца звонкий высокий голос, и он очень хорошо контрастирует с низким баритоном Шашарина. Я внимательно