как мне казалось, были невыносимы. Я не могла себе представить, как бы на меня смотрели те трое ребят, с которыми я поехала на маёвку работать. Мы подшучивали вместе, говорили о работе, они были со мной во многом откровенны насчёт начальства, и я вдруг остаюсь на всю ночь не просто с кем-то там, а с самим Шашариным. Лгунья и шлюха. Это было для меня неприемлемо.

О любви к шефу не было и речи. Я его толком не знала. Всё моё личное знакомство с ним сводилось до сексуального полубреда в ту майскую ночь. Я даже к нему никак не обращалась тогда, не называть же его Геной или Геннадием Львовичем. В моей голове он всегда оставался Шашариным, генеральным «ShaaSync».

Маме я всё рассказала после того, когда родилась Настя. Она считала, что я должна была к нему пойти и попросить помощи. Или хотя бы написать ему. Но я решила жить своим умом. Сама заварила кашу — самой и расхлёбывать.

Когда я была беременной, в голове вставали картины, как я когда-нибудь вернусь в Москву и покажу Шашарину его сына. Я была уверена, что у меня обязательно будет сын.

Но родилась Настя. Моё сокровище и несказанное чудо, моя гордость и моё будущее, любимая моя крошка.

Я нашла возможность добраться до Москвы перед родами и рухнула там в приёмном покое первого попавшегося роддома. У меня не было проблем по здоровью, как и у Насти, у меня была проблема со средствами, на которые я должна была поднимать ребёнка. Хорошо хоть город выдал, как малоимущей, необходимую одежонку и подгузники. Я вернулась в дедовскую квартиру.

Через неделю, как мы приехали, раздался звонок в дверь.

— Чем вам помочь? — в дверях стояла Елена Викторовна, совсем ещё молодая, худенькая, почти прозрачная, в чёрных джинсах и тёмной кофте. Мой дед и её дед служили вместе в Афгане и были друзьями до самой смерти.

Так у меня появилась помощница, а я моментально нашла работу в онлайне. У Елены Викторовны от мужа осталась квартира в центре, которую она сдавала, и жила на эти деньги. Женщина была очень слабенькой и измождённой, то ли от своего горя, то ли у неё была такая генетика, но отрабатывать полноценную пятидневку она вряд ли бы смогла. Тем не менее, она искренне предложила свою помощь. Уже через два месяца я смогла ей платить. Она отказывалась брать деньги, но постепенно как-то всё встало на свои места, и мы начали растить нашу принцессу.

К Виктории Арнольдовне я попала по протекции одного моего однокурсника. Мы с ним работали в консалтинговой компании в онлайне. Виктория была знакомой его матери. Она искала симпатичную девушку с громким голосом и хорошо разбирающуюся в электронике. Я ей подошла. Она оплатила мне курсы ораторского искусства и стала давать заказы. Постепенно я стала пользоваться популярностью у клиентов. Заработки качнулись вверх.

Настя росла настолько смышлёной, что я побаивалась, не вундеркинд ли она у меня. Скорее всего, сработали гены Шашарина, как я в тайне думала. По моей линии особых интеллектуалов в роду не наблюдалось. Правда, я и сама всегда хорошо училась, и мама со мной не знала проблем в этом отношении.

Конечно, всё было не так радужно и гладко, сколько раз Настя болела, я сама упала как-то зимой и очень сильно ударилась, денег всё равно не хватало, так как я взяла кредит на машину и на ремонт совершенно обветшалой квартиры, где толком не работал ни один водопроводный кран и выключатель, дуло из старых оконных рам, а обои держались на канцелярских кнопках. Иногда становилось так грустно и жалко себя и Настю, которую я обрекла на безотцовщину, что хотелось выть на Луну и наконец приехать к Шашарину с ребёнком, чтобы попросить его устроить Настю в хорошую школу. Но он женился, и я совсем сникла.

— У меня был папа? — как-то вечером прозвучал вопрос дочери.

Я всегда его ждала, как только она начала говорить, но она его не задавала. Она, как всегда, пыталась докопаться до ответа и разобраться сама. Оказалось, видимо, сложновато. И Настя решила действовать поэтапно — сначала он был или нет, потом он жив или нет, потом — где он сейчас, и потом уже кто он и покажи фотку.

Отбиваться и врать было опасно, но говорить правду такому маленькому ребёнку ещё опаснее.

— Он на задании от страны. Оно скоро кончится, и он вернётся. Как только он вернётся, мы к нему поедем. Я тебе сразу сообщу.

Она помолчала секунд пять.

— Как его зовут?

— Он хочет сам тебе сказать. Подождём?

Она не поняла. Или поняла, но промолчала. Что-то она уже начала соображать. Елену Викторовну она про папу никогда не спрашивала. Это меня настораживало тем, что у неё в голове есть какая-то её личная концепция по вопросу.

ГЛАВА 7. Метель

ГЛАВА 7. Метель

Будильник будит меня в половине седьмого. Я вскакиваю, быстро умываюсь, заказываю лёгкий завтрак, сажусь изучать план Новогоднего праздника. Аж свои студенческие годы вспоминаю, то есть сессии. Поднимаю голову и смотрю в окно — там жуткая метель, ничего не видно, как будто я в самолёте, который влетел в облако.

— Позавтракаете и идите гулять по отелю, — говорю я Елене Викторовне, — там есть детское отделение какое-то, разные горки, домики. Очень многие дети уже приехали на праздник вместе с родителями, отель полон под завязку. Скучать не будете. Обедать идите в ресторан, просто говорите номер, платить ничего не надо. Днём постарайтесь уложить Настю поспать немного. Я буду очень занята. Понятия не имею, что меня сегодня ждёт. Позвоню позже, куда и когда идти. Одежду для Насти на праздник я приготовила, кажется, всё в порядке.

— Да, поняла! На улице ужас что, — кивает она.

Спускаюсь вниз.

Зал, где должна сиять главная ёлка, напоминает муравейник под сапогом грибника. Декораторы таскают гирлянды, спускают с потолка какие-то блестящие украшения, звуковики оглашают пространство диссонирующими аккордами, а по центру, на белоснежном ковре, восседает Геннадий Львович Шашарин.

Он не руководит процессом, он его центр тяжести. В его позе, в его спокойном, властном взгляде читается абсолютная уверенность, что всё будет так, как он скажет.

Если бы меня кто-нибудь попросил описать этого мужчину, то я бы не вспомнила ни за какие коврижки, во что он одет, например. Я видела пульсирующий источник силы — всё.