мачехи и ее дочек, не замечая мой высунувшийся из-за угла нос. Торжественно сообщает:

— Баронесса Ротшибельд с дочерями приглашена на Королевский Бал, — и вручает мачехе четыре белых картонных прямоугольника, украшенных золочеными вензелями и завитушками.

После чего покидает наше жилище, а у мачехи и сестриц радости — или нервов — полная кастрюля.

Глава 9

Утром, едва светает, в комнату ко мне без стука заходит мачеха. Мельком бросает взгляд, как на мышь под веником, и велит:

— Собирайся. Едем в город.

— Куда? — переспрашиваю.

— Ты что, опять вчера пила? В столицу, конечно. Нужно купить ткани для платьев девочкам на бал. И всякие мелочи.

— А почему я? — вырывается у меня. — Разве не сестры должны ехать? Выбирать ткани для себя?

Мачеха смотрит на меня так, будто я спросила что-то невероятно глупое.

— Потому что мне нужен кто-то, кто будет носить покупки. Собирайся быстрее.

Разворачивается и уходит, не дожидаясь ответа. Я стою посреди каморки и пытаюсь переварить услышанное. Значит, я — носильщик. Отлично. Хотя, если подумать, это шанс увидеть столицу. Интересно все-таки.

Быстро умываюсь холодной водой из кувшина, заплетаю волосы в косу и натягиваю свое единственное приличное платье — серое, потертое на локтях, но чистое. Хватаю шаль, потому что на улице прохладно.

Выхожу во двор. Мачеха уже стоит у двуколки, проверяет упряжь. Лошадь — серая в яблоках кобыла — дергает ушами и косит на меня глазом.

— Залезай, — бросает мачеха, даже не оборачиваясь.

Забираюсь на сиденье. Двуколка скрипит под моим весом так, будто сейчас развалится. Осматриваю ее краем глаза. Дерево потрескавшееся, лак облупившийся. Но резьба на бортах еще видна — изящная, дорогая. Когда-то это был хороший экипаж.

Мачеха садится рядом, берет вожжи. Щелкает языком, и телега трогается с места.

Мы выезжаем со двора. Я смотрю на лошадь — на ее холку, где шерсть коротко подстрижена, на седельные следы. Породистая, дорогая, но жутко худая, с торчащими ребрами. Как и все в этом доме — следы былой роскоши, обшарпанные и запущенные. Неудивительно, если за каждым платьем тут ездят в столицу.

Дорога петляет между полями. Солнце поднимается выше, заливая все вокруг золотым светом. Я вдыхаю утренний воздух — пахнет опавшей листвой, землей, чем-то свежим и немного дымным. Хорошо пахнет. Совсем не так, как выхлопные газы в моем родном городе.

Мачеха молчит, я тоже. Двуколка скрипит на каждой кочке, подпрыгивает на камнях. Я вцепляюсь в край сиденья, боясь, что сейчас колесо отвалится и мы с грохотом шмякнемся в придорожную канаву. Но колесо держится. Пока что.

Через час дорога выходит к реке. За ней — столица, и я ахаю.

Город огромный. Белокаменные дома, башни, шпили храмов, блестящие на солнце крыши. В центре — замок на холме, с высокими стенами и флагами, развевающимися на ветру. Красиво, как в сказке. Хотя… почему «как»?

Мы переезжаем мост, копыта лошади стучат по булыжнику. Улицы узкие, извилистые. Люди снуют туда-сюда: торговцы с тележками, женщины с корзинами, дети, гоняющие друг друга между домами. Шумно, пахнет хлебом, жареным мясом, конским навозом и чем-то еще — сладким, пряным.

Мачеха поворачивает на широкую улицу. Впереди — площадь с магазинами. Вывески яркие, нарядные, и народу полно.

Сбоку от площади — стоянка для экипажей. Деревянный навес, загон для лошадей, мальчишка-конюх, который зевает, облокотившись на столб. Мачеха останавливает двуколку, и конюх нехотя отрывается от столба, направляясь к нам.

— Постоим тут часа три, — говорит мачеха. — Сколько?

— Два медяка за час, леди, — отвечает мальчишка, разглядывая нашу облезлую двуколку с плохо скрываемым презрением.

— Два медяка? — голос мачехи становится ледяным. — За эту грязную конюшню?

— Тариф городской, леди.

— Городской тариф — полтора медяка. Я знаю.

— Был полтора. Теперь два. С прошлой недели.

Мачеха сжимает губы. Я сижу рядом, стараясь слиться с сиденьем, и чувствую себя неловко.

— Хорошо, — наконец говорит она. — Но если хоть одна царапина появится на двуколке или лошадь не будет накормлена, я подам жалобу городской страже. Понял?

Мальчишка закатывает глаза, но кивает. Мачеха слезает с сиденья, я за ней. Она отсчитывает медяки из потертого кошелька, каждую монету будто из сердца вырывает.

Мы идем к магазинам. Первым делом мачеха сворачивает в узкий переулок, я иду следом, озираясь. Здесь тише, меньше народу. Дома старые, окна закрыты ставнями. И пахнет сыростью.

Останавливаемся перед неприметной дверью. Над ней — вывеска с тремя золотыми шарами. Понятно, ростовщик.

Мачеха толкает дверь. Внутри темно, пахнет пылью и воском. За прилавком сидит мужчина — пожилой, в очках, с лысиной и длинным крючковатым носом. Видит нас, и на лице появляется выражение, которое мне не нравится — узнавание. И жадность.

— О, баронесса, — говорит он, складывая руки на животе. — Какая неожиданная радость.

Неожиданная, как же. По тону ясно — ждал.

Мачеха молча кладет на прилавок свернутый в платок сверток. Разворачивает. Внутри — украшения. Кольцо с сапфиром, браслет с жемчугом, брошь в виде птицы с рубиновыми глазами.

Я смотрю на них и понимаю — дорогие. Очень дорогие. Старинные.

— Сколько дадите? — спрашивает мачеха.

Ростовщик берет кольцо, рассматривает через лупу. Хмыкает.

— Пятнадцать золотом.

— Тридцать.

— Двадцать. И это щедрое предложение, мадам. Учитывая ваши… предыдущие долги.

Мачеха молчит. Пальцы ее сжимаются в кулаки, но лицо остается спокойным.

— Двадцать пять. И вы стираете мой долг по процентам.

Ростовщик улыбается. Улыбка неприятная, масляная.

— Двадцать два. И только основной долг. Проценты — дело святое.

— Двадцать три. Последнее слово.

Пауза. Ростовщик разглядывает мачеху, потом украшения. Наконец кивает.

— Двадцать три. Идет.

Он достает из ящика монеты, отсчитывает. Мачеха забирает их, прячет в кошелек, и мы выходим.

На улице я наконец выдыхаю. Не понимала, что задерживала дыхание все время, пока шел торг. Мы возвращаемся на площадь. Мачеха идет прямо к магазину тканей — большому, с витринами, где выставлены рулоны шелка и бархата. Заходим внутрь — тут пахнет новой тканью, краской, чем-то свежим.

За прилавком продавец, мужчина средних лет, с аккуратно подстриженной бородкой.

— Добрый день, леди, — говорит он вежливо. — Чем могу помочь?

— Мне нужен шелк для двух бальных платьев, — говорит мачеха. — Светлых оттенков. Розовый и голубой.

Продавец кивает, начинает доставать рулоны. Разворачивает их на прилавке. Ткань переливается на свету, красивая, дорогая.

— Этот