Вюртемберга, господин Мюллер, который с шестью своими проводниками намеревается ныне посетить Беллед-эль-Судан.

Везде, где он будет проезжать, никто не должен ему в том препятствовать, и когда будет он плавать по Белой реке, то да не возбранит ему никто. Все, что ему будет нужно для передвижения, как-то: суда, вьючные животные, должно быть ему доставляемо за установленную плату. Когда пожелает переезжать границы [моего государства], то пусть ему в том не препятствуют.

Так как этот путешественник ездит для пользы науки, то на таможенных линиях не следует беспокоить его осмотром багажа.

Таков договор австрийского генерального консульства.

Означенному путешественнику с его спутниками посему да будет позволено повсюду на пути свободно следовать. Повсюду же оказывать ему покровительство и уважение, и, как уже сказано выше, никто да не воздвигнет ему препятствий на его пути.

Посему дан ему этот наш буирульду, дабы все, кому ведать надлежит, действовали по означенным в нем предписаниям.

Лета 1265-го, 13 Раби-ахира (6 марта 1849 года)».

Имея в руках этот буирульду, или фирман, и состоя под покровительством турецких властей, мы могли с некоторым достоинством и с несравненно большей, чем прежде, энергией совершать свои странствия. Турецкий солдат Али, которого мы захватили с собой из Бербера и который добровольно принял на себя должность ара, взялся по приезде нашем в каждое местечко предъявлять фирман местным властям. Мы снабдили его опрятным и приличным платьем, подарили ему пару пистолетов с серебряной насечкой, что вместе с его бессовестной важностью придавало нам весьма много веса в глазах его соотечественников. В пользу моего достоинства чрезвычайно существенно в глазах турок было то обстоятельство, что я не сам являлся к ним, а надменно посылал в диван своего каваса, который обязан был соблюдать мои интересы. Али-ара был как нельзя более пригоден на такое дело и вообще оказался совершенно верным, честным и душевно преданным мне слугой.

20 марта мы покинули Китх-эль-Назар и отправились в селение Материе, лежащее на островке, соединенном с материком только мостиками. Это селение за полтора часа пути от городка Манзале. Оно населено рыбаками, которые ежедневно сбывают на рынке многие центнеры рыбы, но представляют собой скопище настоящих дикарей, самых упрямых феллахов, каких я где-либо видел в Египте.

Несколько лет назад им показалось слишком жутко под египетским ярмом; тогда сотни этих рыбаков захватили множество барок и судов, принадлежащих правительству, сели на них и по каналам, соединяющим озеро Манзале со Средиземным морем, отправились в море и на этих жалких суденышках достигли берегов Сирии. Однако тоска по родине и полная невозможность заработать себе пропитание вскоре угнали их обратно; один за другим они перебрались на свои суда и воротились в Египет. В их отсутствие на озере ловилось так мало рыбы, что правительство понесло значительный убыток и вследствие этого рассудило за благо по всем каналам, ведущим к морю, выстроить маленькие укрепления.

Каждый такой форт снабжен пушкой и небольшим гарнизоном, который наблюдает за рыбаками, преграждает им путь к морю и принуждает их ловить рыбу. Окрестные турки приписывают неразумие этих рыбаков излишнему потреблению рыбы и говорят: «Аакелюм аакель эль самак» («У них разум рыбий»).

Надсмотрщик Назир Мухаммед Али, которому каждый день приходилось бить плетью нескольких рыбаков, говорил мне: «Да, Халиль-эффенди[21], эти люди очень вредные, потому что у них нет никакого разума. Но отчего это? Утром едят рыбу, в полдень едят рыбу, вечером опять то же. Рыба — неразумное животное, от нее и в человеке ума не прибывает. Потому их нельзя строго судить и надо обращаться с ними кротко. Почти все мои предшественники не могли с ними ужиться, а я вот давно здесь».

Я не мог хорошенько взять в толк, что именно этот добрый турок разумел под словом «кротко», потому что не раз видел, как ноги рыбаков вставлялись в роковую цепь и получали по 100 и более ударов по пятам. Мне и самому казалось, что лучше применять к ним строгость, нежели кротость.

Они довольно часто тревожили нас. Каждый день приходили целые толпы и глазели на наши работы. «Чего тебе надо, человек?»[22] (Мафиш хаджэ, битини этфаредж?) — «Ничего, так только, хочу поглазеть, позабавиться». С этим невинным желанием «поглазеть» и «позабавиться» они нам до того надоели, что под конец я велел своему слуге выпроваживать за дверь каждого, кто придет без дела.

По всей вероятности, Али-ара, которому поручено выпроваживание, употреблял при этом не столь кроткие средства, как Мухаммед-ара, потому что в один прекрасный день множество рыбаков окружило наше жилище с очевидным намерением расправиться с нами по-свойски. Однако изрядная дубина, которой в совершенстве владел Карл, и наши заряженные ружья с успехом угомонили буянов. Пользуясь своим фирманом, я попросил Мухаммед-ара взыскать с виновных, вследствие чего они на некоторое время оставили нас совершенно в покое.

Жены рыбаков, иногда по целым дням остававшиеся без мужей и предоставленные самим себе, старались заработать на пропитание другими средствами. Они слывут чрезвычайно легкомысленными, и в этом отношении жены беднейших рыбаков не отставали от богатейших и первенствующих дам местечка; в селении было несколько шейхов. Так как молодые женщины здесь вообще стройны, красиво сложены, обладают даже хорошенькими личиками и опрятно одеты, то они без труда зарабатывают себе деньги. С этой целью во время отсутствия мужей они часто по целым дням отлучались в Дамиат, Манзале и даже Мансуру. Вследствие этого житье среди рыбаков по справедливости можно назвать распутным. Наш Али-ара влюбился в одну из этих красавиц и втайне состоял с нею в любовной связи. Эта возлюбленная обманула его, убежав с одним рыбаком. Тогда только Али-ара с пылающими гневом глазами рассказал мне о своих отношениях с прелестной Бамбэ. И в довершение его бедствий мы еще по этому поводу изрядно посмеялись над ним.

Мы поместились в лучшем доме Материе, в здании присутственных мест, или в судилище, и усердно трудились над пополнением своей орнитологической коллекции, и без того уже довольно обширной. Окрестные стрелки и здесь служили мне верно и приносили множество редких и красивых птиц. Таким образом, в этой жалкой деревушке я вел жизнь наиприятнейшую для натуралиста.

8 апреля. Какая, однако, разница встретить праздник на милой родине или на чужой иноверной земле! Почти весь христианский мир празднует сегодня одно из величайших торжеств в году. По всем городам раздается колокольный звон, все храмы отворяют свои алтари; тысячи и миллионы людей произносят одну и ту же молитву, и