небольшой новый форт, батареи которого могли обстреливать и узкие нильские рукава и дамиатский рейд. В этом меньшем форте все работы были уж закончены; между тем как для окончания большого форта, как он полагал, требовалось еще несколько лет, принимая во внимание медлительность турецких рабочих.

Несколько дней спустя барон фон Врэдэ поехал вперед в Александрию; я хотел проехать туда морем; но так как суда, идущие в море через нильские рукава, могут ходить по борхазам только при восточном или западном ветре, то мне пришлось еще некоторое время ждать в Дамиате. Нил в устье своем до того засорен песком, что фарватер здесь крайне не глубок. Известно, что в Средиземном море прилив и отлив довольно незначительны и, следовательно, не могут настолько изменять водостояния в нильском рукаве, чтобы от этого зависело большее или меньшее удобство судоходства. С марта по июнь, во время низшего нильского уровня, при северном ветре морская вода заливает иногда нильский рукав до самого Дамиата и даже иногда несколько далее.

Мне пришлось прожить однообразно и скучнейшим образом в Дамиате до 22 июня, несмотря на то что пребывание в этом городе сделалось для меня еще более неприятным вследствие плутовства и всякого рода мошенничеств австрийского консульского агента Кагиля. 22 июля я сел на барку, шедшую в Александрию и ожидавшую только попутного ветра.

Конструкция этой барки была почти та же, что и других больших грузовых нильских судов, но только наша теперешняя была обширнее и с более высокими бортами. Палубы не было, но зато было три латинских паруса, из которых два передних отличались непомерной величиной. На таких судах ходят отсюда даже в Сирию, хотя капитан едва понимает значение компаса и плохо владеет им. Экипаж наш состоял из 14 матросов, одного мустаамеля (штурмана) и реиса — все народ крепкий, сильный, но, как все моряки, добродушный и открытый.

В Дамиате барка уже захватила несколько тысяч центнеров риса, но намерена была на рейде нагрузить еще больше, так как с полным грузом не могла бы пройти через борхазы. За мой проезд вместе с прислугой и со всем багажом до Александрии спросили всего 100 пиастров. О каюте, разумеется, не было и помину. Все пассажиры, которых набралось до 20 человек, расположились со своими ковриками на рисовых тюках. Мы вышли в море только 25 июня. Море волновалось так сильно, что едва было возможно нагружать рис, привозимый к барке на маленьких лодках.

Общество наше состояло большей частью из жителей города Дамиата. Большинство их были левантинские купцы; кроме того, было несколько гречанок и из них две очень красивые молодые женщины. Один старый левантинский греховодник путешествовал в сопровождении негритянки, вероятно, своей невольницы, которую он тщательно скрывал от любопытных взоров барочной публики. По-видимому, и нам, христианам, не желал он показывать свою черную красавицу, потому что один раз, когда мы случайно подошли к ней, он повелительно закричал ей, чтобы она плотнее укуталась в свою милаие.

Мне не было никакого дела до ревности этого уже поседевшего, но все еще пламенного любовника, но зато мой немец-слуга сильно заинтересовался этим обстоятельством. Карл проклинал опасливость старика, хотя уверял, что наперед знает, что негритянка стара и дурна. Со скуки Карл произнес, обращаясь к ревнивцу, разумевшему только по-арабски, длинную речь на немецком языке, в которой весьма резко отзывался о ревнивых дураках и надеялся, что сильное волнение и качка вскоре причинят ему морскую болезнь. Так и случилось. Подняли якорь, распустили треугольные паруса — ветер был нам почти противный — и решились лавировать. Поэтому сначала мы шли в открытое море, пока почти совсем не потеряли из виду берег; потом опять повернули к земле и снова должны были выйти в море.

Барка стонала и трещала по всем швам; она ныряла и прыгала по волнам, страшно качаясь. Расходившиеся волны так сильно обдавали нас своей горькой пеной, что вскоре все мы насквозь промокли. Меня отлично защищала от непогоды превосходная венгерская бунда, а Карл укутался в свои ковры. Желание его давно уже исполнилось: более половины пассажиров страдало морской болезнью.

Черная красавица чуть ли не прежде всех отдала свою дань разгневанному Нептуну. Судорожно ухватившись за борт, она со стоном и вздохами подвергалась неизбежной участи; при этом она по необходимости должна была устранить свое покрывало; в одно мгновение ока мой проворный Карл был около нее и спокойно покуривал свою трубку, подсмеиваясь над болезненными гримасами негритянки. Жаль, что старик не мог видеть, с каким удовольствием Карл отошел от его красавицы, достаточно осмотрев ее черное, безобразное, исковерканное судорогами лицо. Но бедняк ничего не мог видеть, потому что под влиянием той же необходимости валялся на другом конце барки, совершенно измученный усилиями своих пищеварительных органов.

«Ну что?» — спросил я, когда Карл воротился на свое место. «О, безобразная, я еще не видывал подобной; но сделайте одолжение, скажите мне, как сказать по-арабски: „Я видел черную“». — «Ана ашуфту эль соодэ». — «Ну хорошо; постой же ты, старый дружище, я тебе это известие доложу на твоем собственном языке». Карл ушел и через минуту сел около ревнивца, который между тем, совсем разбитый, пробовал подкрепить свои силы трубкой доброго табаку. «Саламат!» (Приветствую тебя!) — «Аллах селлемак! (Бог тебя приветствуй!) Чего тебе надо?» — «Мафиш гаджэ, ауус келлемак ана ашуфту эль соодэ». (Ничего, хотел только сказать тебе, что видел твою черную.) В ответ на это последовало такое турецкое ругательство, которого я ради приличия не привожу в печати.

Несмотря на морскую бурю, у них чуть не дошло до свалки, и легко могло случиться, что они доставили бы нам препотешное зрелище, если бы я не приказал раздосадованному Карлу успокоиться и не запретил бы ему подвергать дальнейшим оскорблениям разобиженного жителя Востока.

Во время этого скучнейшего переезда было и еще несколько довольно забавных сцен, которые на минуту дозволяли нам забывать наше плачевное положение; а оно было поистине плачевно: ветер нисколько не ослабевал и хотя не переходил в настоящий шторм, однако же постоянно был настолько силен, что подкидывал нашу барку, как мячик, то и дело обдавая нас морской водой. Наши матросы усердно выкачивали воду, но этому просто конца не было. Промокшие пассажиры проклинали свою судьбу и коварство моря. Кораблик наш непрерывно лавировал; ночь наступила прежде, чем мы успели отойти от дамиатской гавани на 2 мили. К счастью, мы, немцы, не страдали от морской болезни; не знаю, чему мы этим были обязаны: крепкому ли своему телосложению или благодетельному действию кипрского вина,