Погонщик, на осле которого я приехал, уже не раз ездил со мной и хорошо знал меня. Я понимал, что могу на него положиться, и решился употребить его в дело. Когда тюремная дверь захлопнулась за нами, я вырвал листок из своей карманной книжки, написал кавасу нашего консульства обо всем, что случилось, на арабском и итальянском языках и просил его немедленно прийти освободить нас. Написав записку, я бросил ее через железную решетку низкого окошка своему погонщику, ждавшему меня на улице, и приказал ему сейчас же снести письмо в наше консульство. Прежде чем кавас успел приехать, я имел довольно времени, чтобы подробно осмотреть темницу.

Это было пространство приблизительно длиной 20 футов, шириной 12, а вышиной 9 футов. Единственная дверь вела на двор полицейского здания. Одно окно было обращено на улицу. Оно было очень мало, без стекол и снабжено крепкими железными решетками. Пол тюрьмы был когда-то мощен, теперь же покрыт слоем грязи. В этом-то тесном пространстве сидело и лежало от 20 до 30 преступников, мелких воров и мошенников. Они были без кандалов и в страшной грязи. В одном углу собраны были кучи нечистот. Блохи и вши так и кишели и ползали по нашему платью. Густой воздух был отравлен невообразимой вонью и всякого рода вредными испарениями. Преступники были, кажется, из самого низшего сословия, из самых подонков народа.

Они встретили нас дерзкими речами и насмешками. «Молчать, собаки, — отвечал я, — ибо мы европейцы! Промолвите еще слово, и вам придется плохо!» Внезапно воцарилась желаемая тишина. Каждый спешил выразить нам свое почтение. Не прошло и четверти часа, как явился дервиш-ара, кавас нашего консульства, и потребовал нашего освобождения. Это было тотчас исполнено. Турецкий чиновник стоял в большом смущении.

«Эффенди, — спросил его дервиш-ара, — что сделали тебе эти господа? Знай, что у них есть фирман от Его Светлости! Берегись, эффенди, это дело тебе даром не пройдет». Я же закричал ему, уходя: «Эффенди, завтра ты будешь иметь честь поговорить со мной; завтра узнаешь ты свою низость». Эффенди ничего не отвечал.

На следующее утро я рассказал об этом происшествии канцлеру нашего генерального консульства, доктору Бэкку, и просил кончить это дело как можно скорее. Канцлер уверил меня, что я получу полное удовлетворение, и уполномочил тут же друга моего Рейца, тогдашнего секретаря консульства, и одного драгомана вести дело против турецкого чиновника. Мы отправились к сабет-бею (директору полиции). Он принял нас очень дружелюбно, велел подать кофе и трубок и обошелся весьма любезно как со своим другом Рейцем, так и со мной. Доктор Рейц принес жалобу на эффенди. Это очень взволновало старика, и он тотчас велел позвать обжалованного.

«Как смел ты притеснять европейцев и смешивать их еще с обыкновенными преступниками?» — «Ваше благородие, — отвечал тот, — я на то не давал приказания». — «Эффенди лжет, — возразил я, — здесь налицо кавасы, которые силой втолкнули нас в тюрьму да еще угрожали нам своими палками». — «Правда это?» — спросил бей кавасов. «Так точно, ваше благородие, эффенди сам приказал нам это».

Это привело бея в настоящее бешенство. «Негодяй! — закричал он на эффенди. — Ты смеешь еще лгать, лгать мне! Да кто ты передо мною? Пес, которого отец, которого деды были псами, который рожден собакой. Ступай и считай себя приговоренным на четыре дня на хлеб и на воду!»

Тогда он обратился ко мне: «Доволен ли ты этим!» — «Нет, ваше степенство, ему следует восемь дней за то, что он так обидел меня, мой народ и моего консула». Рейц подтвердил мои слова. «Слышишь ли, эффенди, господа хотят наложить на тебя восьмидневное наказание, и, клянусь своей бородой, головой отца своего, Аллахом и его Пророком, они правы. Пусть будет так, как они желают. Теперь ступай и вперед не допускай до моих ушей подобных жалоб».

Со страхом слушали кавасы слова бея. Теперь дошло дело и до них. «Что скажешь ты против этих людей?» — спросил он меня. «А то, что они меня и моего спутника, прусского подданного, обидели словом и делом». — «Получат и они свое наказание, — вскричал бей. — Кавасы, плетей!» Известный нам снаряд появился, и каждый из виновных получил считанных 1000 ударов по пятам. Мы помнили урок, данный нам адфэским бимбаши, и молчали даже тогда, когда наказуемые взывали о пощаде и к нашему заступничеству. Сабет казался нам особенно рассерженным, потому что приказал бить крепче.

Когда виновные кавасы были наказаны, бей спросил нас, довольны ли мы данным удовлетворением. Мы отвечали утвердительно и поблагодарили его. Тогда попросил он нас передать это в прусское консульство, чтобы оно с своей стороны не приносило новых жалоб на то же дело. Он распростился с нами очень любезно. Эффенди, как я слышал потом, обращался с европейцами с гораздо большей осмотрительностью; ему дан был хороший урок. Я, впрочем, на него не сердился, так как его поступок дал мне возможность поближе ознакомиться с местной тюрьмой.

3 сентября. Вчера прибыл сюда экипаж прусского[30] трехмачтового судна «Свидание» («Wiedersehen»), которое оставило здешнюю гавань месяц тому назад и потерпело крушение в открытом море. Экипаж спасся на больших корабельных шлюпках и благополучно добрался до берега. Здесь напали на них разбойники бедуины, которые дотла ограбили их и угрожали им смертью. Ни один из немецких матросов не знал ни слова по-арабски. Положение их было ужасно. Наконец капитану удалось объяснить бедуинам о желании добраться до Александрии. Приведены были нужные для этого верблюды, и караван был в пути 17 дней. Сначала бедуины обращались с нашими людьми с истинной свирепостью. Им давали едва разваренной пшеничной каши или черствого хлеба из дурры, прибавляя к этому немножко солоноватой воды. Чем ближе подходил, однако, караван к городу Александрии, тем дружелюбнее стали обращаться бедуины с потерпевшими кораблекрушение, потому что они справедливо боялись заслуженного наказания со стороны турок.

Трудно описать жалкое состояние, в котором караван добрался до Александрии. Несмотря на огромную плату за верблюдов, на которую должен был согласиться капитан, не на каждого матроса приходилось по животному, и люди должны были идти попеременно пешком. Ноги их были сожжены жгучим песком пустыни, на всем теле были раны от палившего их солнца. Особенно страдали они от голода и жажды. Они воротились совершенно обессиленные, больные и без гроша в кармане.

Прусское консульство распорядилось сначала о предоставлении им квартир, кушанья и питья, а затем пригласило и доктора. После этого принялось за расследование происшествия. Консул хотел настоять, чтобы каждый из бедуинов был наказан 500 ударами