по пятам и добился бы этого, если бы на то согласился капитан корабля. Тот отвечал на все следующими словами: «Если другой корабль потерпит крушение на том же самом месте, то бедуины, без сомнения, перебьют весь экипаж, а потому я прошу, чтоб ни один из этих людей не был вовсе наказан». И действительно, он был прав.

Через несколько дней бедуины получили плату, которую им обещал капитан, и оставили Александрию. Капитан сел на пароход, а матросы на бриг и отправились назад в Европу.

18 октября. Пребывание в Александрии становилось для меня просто несносным. Мне надоедала напрасная надежда на перемену наших обстоятельств. Только знакомство с некоторыми из наших земляков, немцев, желавших предпринять путешествие по Нилу, доставило мне несколько приятных часов. 5 октября прибыл на пароходе писатель Богомил Гольц, из Торна[31] в Восточной Пруссии, с которым читатель уже познакомился по некоторым отрывкам из его интересного творения.

Менее привлекательно было для меня знакомство с неким географом господином Бялобловским, который на счет одного английского общества ездил в Занзибар, оттуда должен был проникнуть во внутренность Африки, пробраться за Абиссинию, в самое сердце страны, открыть, если можно, истоки Нила и дойти до западного берега. Английский консул приказал, однако, ему воротиться, так как некоторые народы поблизости от Занзибара были между собою в войне (другие же полагают, что консул считал путешественника сумасшедшим).

Бялобловский желал присоединиться к нашей экспедиции и просил меня устроить это дело. Так как я считал его неспособным к путешествию, предпринимаемому с целью открытий, то и должен был ему отказать. Что сталось с этим господином (который в продолжение первого своего путешествия имел при себе своего десятилетнего сына в качестве избранного спутника до самого Адена[32]), я не знаю. После я о нем ничего не слыхал; желаю ему, однако, всякого счастия и успеха в его отважных предприятиях.

23 октября сели мы в небольшое судно и оставили Александрию, чтобы пробраться к окрестностям Фуаха, отененного пальмами и лежащего так удобно среди дельты. Мы решили там поохотиться и разбили свою палатку поблизости от города, под огромным сикомором, и стали обходить местность по всем направлениям. Добычей нашей были часто ихневмон и египетская лисица; вечером при свете луны стреляли громадных летучих мышей — крыланов, которые кружились около сикомора. Старые, вполне взрослые экземпляры имели от конца одного до конца другого крыла до 3 футов с немногими дюймами. Сначала мы принимали их за сов, такими большими они нам казались. Если они падали только раненые, то старались укусить приближающегося к ним. Мой слуга Карл и один из столяров, бывших у меня в услужении, особенно увлекались охотой за ними и караулили их иногда до полуночи.

Местность нашей охоты отличалась плодороднейшей землей, превосходно обработанной и засеянной преимущественно рисом, который приближался уже к стадии зрелости. Прожорливые воробьи[33] производили настоящие опустошения в этих полях. Они перелетали такими густыми тучами, что однажды двумя выстрелами, следовавшими непосредственно один за другим, мы положили 56 штук. Этот пример указывает на огромное их число. Кабаны были редки.

Однажды вечером вздумали мы поохотиться за ихневмоном. Я стал против тростниковой заросли, в которой надеялся отыскать зверя и заставил нескольких феллахов их гнать. Через несколько минут я услышал шум в камышах, который не мог исходить от ихневмона, а, наверное, от более крупного зверя. Я ждал с поднятым ружьем. Загадку разрешил появившийся вдруг крупный кабан, который во всю прыть несся прямо на меня. Я выстрелил из обоих стволов, заряженных крупной дробью, на расстоянии около 15 шагов, но безрезультатно; кабан принял мой град со свирепым ворчанием, но продолжал свое бегство, не напавши на меня, как я этого опасался. Непрерывная охота доставляла мне высокое наслаждение; я чувствовал себя на своем месте. Скучная Александрия была оставлена; я снова жил веселой жизнью охотника. После охоты мы проводили время в нашей палатке, под сикомором, наслаждаясь душистым джебели и радостно любуясь на тихую ночь. Прелестные вечера Египта были бы для нас еще приятнее, если бы не комары. С закатом солнца появлялись они из близлежащих болот огромными тучами и в продолжение всей ночи кусали нас до крови. Однако все мы были согласны в том, что постоянное их жужжание гораздо несноснее самого их жала. Комары составляли единственное неудобство нашего лагеря, с которым мы расстались с большим сожалением.

10 ноября александрийские европейцы устроили скачки, избрав для этого место на востоке от города. Состязались лошади восточного происхождения, но между ними не было ни одной чистокровной арабской. Призы были очень высоки. Все это можно, впрочем, представить в нескольких словах: глубокий песок, густая пыль, страшная жара, истекающие потом всадники, скачущие лошади, дурная музыка, дорогие яства, несколько палаток и две трибуны, наполненные хорошенькими европеянками, — ву салам![34]

Также и мы — доктор Рейц и я — раскинули свою палатку поблизости от скачек, на холме, и любовались зрелищем, держа в руках бокалы, полные благородного кипрского вина. Праздник закончен скачкой на ослах, в которой приняли участие матросы одного военного парохода по желанию их офицеров. Счастливцу, которому бы удалось первому добраться до избранной цели, назначили 5 гиней, а погонщику его осла хороший бакшиш.

Затем началась сумасшедшая гонка. 20 погонщиков заорали хором и разом принялись колотить своих скотов; столько же верховых начали работать ногами и руками. Ослы ревели, брыкались, сбрасывали своих верховых, били их копытами. Это была возня неописуемая. Погонщик и верховой друг друга возбуждали, стараясь пустить осла вскачь. Старания трех активных членов кавалерии были особенно увеселительны для публики. Англичанин всегда держит пари; сегодня особенно много было закладов насчет ослиной быстроты. Приз получил маленький и ловкий корабельный юнга.

В последнее время имел я удовольствие познакомиться с двумя земляками, которые предпринимали путешествие по Египту с одним молодым англичанином. Они оставили Александрию 21 ноября на большой, удобной дахабие. Доктор Рейц и я сопровождали их несколько миль.

Солнце клонилось к закату, когда реис поднял паруса. Ветер был слабый, и мы довольно долго ехали до виллы мистера Ларкинса, которому хотели сделать прощальный визит отъезжающие. Здесь задержало нас английское гостеприимство, и мы могли двинуться в обратный путь только около полуночи. Проехавши еще с милю с нашими земляками по Мамудие, мы распрощались с ними поблизости от «Крепостной кофейни» (Кавэ-эль-Кэлаэт)[35], где и решили ночевать. На этот случай запаслись мы и одеялами. Эта кофейня, по-видимому, пользовалась прежде не особенно хорошей славой, и