Он улыбнулся в камеру — той улыбкой, от которой я влюбилась три года назад.

— Привет, — сказал. — Рад наконец познакомиться.

Чат взорвался — «БОЖЕ», «ОНИ ВМЕСТЕ», «Я ПЛАЧУ».

И я смеялась, и плакала, и держала его руку, и впервые за три года чувствовала себя живой.

Игорь написал через час.

«Ты совершила ошибку».

Ответила одним словом: «Нет».

Заблокировала номер.

Он пытался ещё — писал с других номеров, создавал фейковые аккаунты. Но правда уже была рассказана. У него не осталось оружия.

Через месяц узнала: он уехал из Москвы. Куда — не знаю. Не хочу знать.

Прошёл год.

Розовые волосы вернулись — но теперь это был выбор, а не маска.

Жёлтое платье висит в шкафу — надеваю иногда, когда хочется побыть Черри.

Фламинго стоят в углах — молчаливые свидетели того, как изменилась моя жизнь.

Максим живёт со мной — в этой нелепой квартире с бирюзовыми обоями и люстрой-гильотиной.

«Луч» переехал в новое помещение — большое, светлое, с настоящей кофеваркой вместо старой развалюхи.

Я веду стримы — но теперь рассказываю про волонтёрство, про приюты, про то, как можно помочь. Донаты идут напрямую в «Луч».

Cherri Sweet не умерла — она стала частью Майи. Той частью, которая умеет улыбаться в камеру и не бояться.

Иногда ночью просыпаюсь от кошмаров — снится, что всё ещё там, в той жизни, одна в квартире с фламинго, без него.

Тогда поворачиваюсь — и вижу его рядом. Спящего, мирного, живого.

— Эй, — шепчу. — Ты здесь.

Он не просыпается — просто притягивает ближе, обнимает крепче.

И я засыпаю — впервые за долгое время без страха.

Потому что больше не нужно убегать.

Потому что я дома.

БОНУСНАЯ ГЛАВА. ДНЕВНИК МАЙИ

Тетрадь первая. До него

12 сентября

Купила эту тетрадь в переходе у метро — синяя, с дурацкими котиками на обложке, но продавщица смотрела так жалобно, что не смогла пройти мимо. Вечно я так — покупаю ненужное, потому что кому-то грустно. Мама говорит, это моя главная проблема. Может, она права. Может, поэтому я до сих пор живу в комнате с обоями в цветочек и слушаю, как соседи сверху занимаются сексом в три часа ночи, а я лежу и думаю о том, что моя жизнь — это какая-то плохая комедия, в которой забыли вставить смешные моменты.

Решила вести дневник.

Не знаю зачем — наверное, потому что не с кем разговаривать. Подруги остались в школе, в том маленьком городе, откуда я сбежала в Москву с мечтами о великом будущем. Смешно вспоминать. Великое будущее оказалось экономическим факультетом, на который поступила только потому, что туда был меньше конкурс, и съёмной комнатой в коммуналке с тараканами, которые выходят ночью и смотрят на тебя с укором, как будто это ты залезла в их дом, а не наоборот.

Мне девятнадцать лет. Я учусь на втором курсе. У меня нет парня, нет друзей, нет денег, нет смысла.

Зато есть тетрадь с котиками.

15 сентября

Сегодня на лекции по макроэкономике профессор говорил о кривых безразличия, и я думала: вот оно, точное описание моей жизни. Кривая безразличия. Прямая линия, на которой все точки одинаково бессмысленны. Можно выбрать любую — разницы никакой.

Он говорил что-то про то, как потребители максимизируют полезность, и я смотрела в окно, где голуби дрались из-за куска хлеба, и думала: вот они максимизируют полезность. Вот они знают, чего хотят. А я сижу здесь, в аудитории, пахнущей пылью и чьими-то несбывшимися надеждами, и не понимаю, зачем вообще пришла.

Не на лекцию. В этот город. В эту жизнь. На эту планету.

Слишком драматично? Наверное. Но в дневнике же можно быть драматичной. Больше негде.

19 сентября

Позвонила мама.

Спрашивала, как дела. Сказала, что хорошо. Спрашивала, есть ли молодой человек. Сказала, что нет времени. Спрашивала, не хочу ли вернуться домой. Сказала, что всё отлично, Москва прекрасна, учёба интересная, жизнь бьёт ключом.

Положила трубку и плакала полчаса в подушку.

Не потому что плохо — хотя плохо. Потому что устала врать. Потому что не могу сказать ей правду: мама, я ненавижу свою жизнь, я ненавижу эту учёбу, я ненавижу эту комнату, я ненавижу себя, и каждый день я просыпаюсь и думаю — зачем.

Она бы расстроилась. Она бы приехала. Она бы пыталась помочь, и я бы чувствовала себя ещё хуже, потому что она уже столько сделала для меня, столько работала, чтобы я могла учиться в Москве, а я сижу тут и ною в дурацкую тетрадку с котиками.

Котики смотрят на меня с обложки. У одного глаз косит. Он выглядит таким же потерянным, как я.

23 сентября

В метро сегодня видела женщину с собакой.

Маленькая такая собачка, беспородная, с ушами в разные стороны и глазами, полными любви ко всему миру. Женщина держала её на руках, и собака смотрела на людей, и люди улыбались, даже те, кто обычно хмурится, даже те, кто толкается локтями и ругается на весь вагон.

Я смотрела на эту собаку и думала: вот существо, которое не задаётся вопросами о смысле жизни. Вот существо, которое просто живёт, просто любит, просто радуется каждому дню.

Хочу быть собакой.

Шучу. Наверное.

27 сентября

На доске объявлений в университете увидела листовку: «Волонтёрский отряд „Луч". Помогаем бездомным животным. Присоединяйтесь!»

Стояла и смотрела на эту листовку минут пять. Фотография щенка с грустными глазами. Телефон. Адрес где-то на Таганке.

Не знаю почему, но сфотографировала. Может, позвоню. Может, нет. Скорее всего нет — я же никогда ничего не делаю, просто мечтаю и боюсь.

Но фотография осталась в телефоне.

Смотрю на неё сейчас, пока пишу. Щенок смотрит на меня. У него глаза, как у того косоглазого котика на обложке.

2 октября

Позвонила.

Сама не верю, что позвонила, но — позвонила. Трубку взяла женщина с уставшим, но добрым голосом. Спросила, хочу ли я стать волонтёром. Сказала — да, наверное, не знаю, может быть.

Она засмеялась — не обидно, а как-то тепло — и сказала: «Приходи во вторник в шесть. Посмотришь, понравится ли. Если нет — никто не заставляет».

Никто не заставляет.

Почему-то от этих слов стало легче дышать.

5 октября

Завтра вторник.

Не могу уснуть. Думаю о том, как это будет. Наверное, придут какие-нибудь прекрасные люди с горящими глазами, которые спасают мир каждый день, а я буду стоять в углу и не знать, куда деть