про волонтёрский отряд «Луч». Историю про Максима, спасающего животных из клеток и верящего, что добро существует. Историю про любовь, которая случается один раз в жизни, как редкий фильм Тарковского, печальный и прекрасный. Историю про то, как поняла: не могу быть с ним, потому что слишком фальшива, слишком грязна, слишком уже была Cherri Sweet в душе, ещё до того, как создала этот аватар.

— Исчезла, — продолжила я. — Как привидение. Перестала ходить на встречи волонтёров. Удалила все социальные аккаунты. Изменила номер телефона. Создала Cherri Sweet, чтобы никогда больше не быть просто Майей, которая может обидеть, разочаровать, предать.

Даша открыла браузер и набрала «благотворительный отряд Луч Москва» дрожащей рукой.

На экране появилась страница. На главной фотографии был Максим. Старший куратор. Та же улыбка, но более грустная, как улыбка человека, который привык к разочарованиям. Те же глаза, но усталые. Как у человека, ждущего три года в полной тишине, держась за фотографию мёртвой девушки.

— Может быть, знак? — спросила Даша, голос звучал как молитва.

— Знак чего?

— Того, что нужно вернуться. Что нужно признаться.

Но что-то было совсем не так. Фотография с буквой «И». Цены за спец-задания, выросшие вдвое. Курьер, доставивший не то, что заказала. Посылка, которая выглядела как послание от мёртвого. Письмо, которое пахло не парфюмом, а страхом.

Кто-то знал. Кто-то помнил каждый день эти три года. Кто-то решил мне напомнить о том, что Майя когда-то была реальной, живой, настоящей. Кто-то пришёл с войной.

Это был не просто знак.

Это была месть.

ЧЕЛОВЕК ЗА МАСКОЙ

Москва просыпалась так, как просыпаются после кошмаров — медленно, недоверчиво, с ощущением, что что-то не так, что мир сдвинулся с оси за ночь и теперь никогда не встанет на место, потому что ось сломана, потому что мир — это ложь, потому что всё, во что ты верила, оказалось декорацией из папье-маше, и достаточно одного дождя, чтобы она размокла и развалилась на куски.

Серый декабрьский свет пробивался сквозь бирюзовые шторы.

Комната превращалась в аквариум — я была рыбой, забывшей, как дышать, рыбой, которая смотрит на мир сквозь мутное стекло и не понимает, почему не может выплыть, почему стены такие близкие, почему воздух такой густой, почему всё вокруг — вода, вода, вода, и она заполняет лёгкие, и ты тонешь, хотя снаружи всё выглядит красиво, хотя люстра с кристаллами ловит свет и разбрасывает по стенам радужные блики, как конфетти, как праздник, как насмешка.

Я не спала всю ночь.

Фотография лежала на тумбочке — рядом с телефоном, который показывал сто сорок семь непрочитанных сообщений, рядом с пустым стаканом, рядом с таблетками от головной боли, которые я так и не выпила, потому что боль была не в голове, боль была везде, в каждой клетке, в каждой мысли, боль была мной, я была болью, мы слились в одно существо, которое лежало на кровати с жемчужным подголовником и смотрело в потолок глазами мёртвой рыбы.

Глаза Максима смотрели с выцветшей бумаги.

Карие глаза с золотыми искрами — я могла бы нарисовать их с закрытыми глазами, если бы умела рисовать, могла бы описать каждый оттенок, каждую тень, каждую морщинку в уголках, которая появлялась, когда он улыбался. В этих глазах я видела всё, что убила три года назад: надежду, которая верила в меня больше, чем я сама когда-либо верила; нежность, которую я не заслуживала и которую всё равно получала — просто так, без условий, без «если ты будешь хорошей девочкой»; любовь — да, я могу произнести это слово теперь, когда уже слишком поздно, — любовь, которую я бросила умирать в пустой комнате волонтёрского офиса, уходя без объяснений, без прощания, как последняя трусиха.

Буква «И» горела в памяти клеймом.

Игорь.

Кто же ещё — кто ещё мог помнить, кто ещё хранил мой секрет три года, как хранят отравленный нож, дожидаясь идеального момента, чтобы воткнуть его между рёбер и провернуть.

Телефон вибрировал каждые несколько минут — фолловеры хотели знать, что случилось на стриме, кто стоял за дверью, жива ли я, жива ли их Черри, их сладкая девочка в жёлтом платье, их кукла, которая танцует за донаты и целует воздух за пятьсот рублей.

Жива ли я.

Миллион человек волнуется о голограмме, о тени на стене пещеры — помнишь Платона, Майя, помнишь, как смеялась над людьми, которые принимают тени за реальность, а теперь сама стала тенью, сама стала проекцией девушки, которая когда-то существовала.

Даша ушла в четыре утра.

На столе лежала записка: «Позвони, когда решишь перестать убегать. Люблю тебя, дура». Почерк был кривой, прыгающий — так пишут люди, которые плачут, пока выводят буквы.

Я встала с кровати.

Двадцать три года — а тело болело, как будто прожила сто, как будто каждый из этих трёх лет весил десятилетие, как будто ложь имеет физический вес и накапливается в костях, пока однажды не раздавит тебя. Подошла к зеркалу — огромному, в золотой раме, за которое заплатила столько, сколько мама зарабатывает за полгода, — и увидела то, что видела каждое утро: девушку без грима. Чёрные корни под розовой краской. Тёмные круги под глазами. Губы потрескавшиеся, обкусанные.

— Привет, — сказала я отражению. — Давно не виделись.

Отражение молчало — оно было честнее меня.

Три года назад мир был другим.

Не лучше, не хуже — просто другим, миром, где деньги не значили ничего, где счастье измерялось не цифрами на экране, а мокрыми носами щенков, которых удавалось спасти из подвалов. Я помню это чувство — помню, хотя оно кажется невозможным сейчас, — помню, как просыпалась в съёмной комнате с обоями в цветочек и была счастлива просто так, без причины, потому что впереди был день, а в этом дне был вечер, а вечером был «Луч», а в «Луче» был он.

Волонтёрский отряд располагался в подвале старого дома на Таганке.

Пахло там кофе из древней кофеварки, которая хрипела, как старик с бронхитом. Пахло собачьим кормом — в углу всегда стояли мешки для приютов. И чем-то ещё — чем-то тёплым, живым, чему я так и не нашла названия, может быть, это была надежда, может быть, молодость, может быть, любовь, растворённая в воздухе.

На стенах висели плакаты.

«Они не могут говорить, но могут чувствовать». «Одна жизнь — один шанс». «Спаси того, кто не может спасти себя». Диван в углу был продавлен телами сотен волонтёров, которые сидели на нём годами, пили чай из разномастных кружек и говорили