более теперь, когда я знаю, что все его раскаяния — не причина огромной любви, а грязное прошлое его Пердеси, мне еще неприятнее и сложнее поверить в его искренность. Будь Леся порядочной женщиной, вспомнил бы обо мне бывший муж? Вряд ли…

Я устала. От всех них. Но особенно от себя. От этой борьбы, от попыток контролировать что-то, что уже давно выскальзывает из рук.

Чайник выключается, но я не двигаюсь. Что теперь?

Завтра на работу, снова в рутину, снова в одиночество, снова в ту самую жизнь, из которой я так хотела сбежать, но в итоге всё равно вернулась. Только теперь в ней слишком много призраков прошлого и слишком много чужих взглядов, которые не дают дышать.

Я сажусь за стол, обхватываю ладонями кружку с горячим чаем, но тепло не проникает внутрь. Внутри и снаружи привычная пустота.

Ночь я провожу беспокойно. Мысли не дают уснуть.

Есть вещи, которые нельзя игнорировать. Богдан в больнице. Один. И я знаю, что никто из его окружения не станет заботиться о нём так, как когда-то делала это я. Ни Леся, ни деловые партнёры, ни даже сын. Семён злится на него, злится за меня, и я понимаю его. Но от этого не легче.

Утром перед работой я стою у плиты, помешивая суп. Густой, наваристый, с ароматом специй. Богдан любил такой. Когда-то давно. Я сама не знаю, зачем это делаю. Может, из чувства долга? Из-за того, что мы прожили вместе столько лет? Как бы я на него ни злилась, он был частью моей жизни. И, наверное, какая-то часть меня до сих пор не может просто стереть его, как старый номер из телефона.

"Ты слишком мягкая, Лариса," – говорила Лида.

"Ты всегда пытаешься быть хорошей для всех, даже для тех, кто этого не заслуживает," – добавляла Мира.

Может быть они и правы. Но я не могу иначе.

Выключаю плиту, беру контейнеры, аккуратно укладываю их в сумку, завязываю шарф. Смотрю на своё отражение в зеркале. В глазах пустота. Ни злости. Ни боли. Только какое-то странное спокойствие.

Я выхожу из дома, захлопываю дверь, и холодный осенний воздух тут же бьёт в лицо. Неправильно не навестить его. Как бы ни сложились обстоятельства, какие бы ошибки он ни совершал, я не хочу, чтобы он чувствовал себя никому не нужным. Даже если сам однажды сделал так, что никому не нужна оказалась я.

В палате пахнет лекарствами, стерильностью и чем-то устаревшим, тяжёлым, словно воздух сам впитал чужие страдания. Делаю шаг внутрь, и этот запах мгновенно бросает меня обратно в прошлое. В ту самую палату, где я лежала, беспомощная, сломанная, где ждала Богдана. Что он придёт, обнимет, скажет, что мы справимся. Но тогда он пришёл лишь для того, чтобы сказать, что уходит…

Богдан сидит у окна, одной рукой прокручивает телефон, другая забинтована. Вид у него усталый, осунувшийся, но, когда он слышит, как дверь открывается, его плечи напрягаются, а глаза резко поднимаются на меня.

– Лариса? – голос глухой, удивлённый.

Я ставлю пакет с едой на тумбочку, не зная, что сказать.

– Привет. Я… принесла тебе домашнюю еду.

Он смотрит так, будто я привидение. В глазах вспыхивает радость, но тут же гаснет, сменяясь чем-то глубоким, непроницаемым.

– Я уже не надеялся, что ты придёшь.

– Ты же не думал, что я совсем бессердечная? – спрашиваю с лёгким сарказмом, стараясь не выдать, как этот разговор даётся мне тяжело.

Он грустно усмехается, откидываясь на подушки.

– Наверное, это было бы справедливо. Как съездила к Семену? – переключает он тему, слегка улыбаясь.

Я сажусь на стул у кровати, скрещиваю руки на груди.

– Хорошо. Он нашел замечательную девушку. Они любят друг друга. Так и до внуков недалеко, – стараюсь говорить мягко, избегая подробностей. – Ты-то здесь как?

Он вздыхает, смотрит в окно.

– Физически — нормально. Психологически… – хмыкает Богдан, усмехаясь самому себе. – Сама знаешь.

Я киваю. Да, знаю.

– Лариса… – он долго смотрит на меня, словно решаясь. – У меня здесь было много времени, чтобы подумать. Я понимаю, что слова мало, что значат, но эта авария о многом заставила меня задуматься. Например, о том, каково тебе было тогда. Как подло я поступил. Я даже не представляю, как ты после этого нашла в себе силы говорить со мной. Я так жалею, что разрушил нашу семью.

Хмурюсь, поджимая губы.

– Видимо, это того стоило, – голос звучит спокойно, но внутри всё сжимается, будто старый шрам снова рвётся. – Ты ведь в тот момент был влюблен и тебе было плевать на меня и мои чувства.

Богдан опускает голову, проводит рукой по лицу.

– Нет. Я просто был слепым дебилом, уверенным в том, что ты справишься без меня. Я ведь тогда даже не понял, насколько ты была беззащитна. Только сейчас, когда сам оказался в этой чёртовой больнице, я осознал, что ты чувствовала. Как это — остаться одному, когда мир рушится. Как это — смотреть в потолок и ждать, что кто-то придёт… а никто не приходит.

Я сжимаю пальцы в кулак, чтобы не дать себе сорваться.

– Мне действительно жаль, – говорит он, почти шёпотом. – Я понимаю, что слишком поздно. Что я уже не имею права просить тебя вернуться. Но, твою мать, Лариса… я всё ещё люблю тебя.

Закрываю глаза. Потому что знаю — мне нужно поставить точку.

– Я тебя простила, Богдан, – говорю наконец. – Правда, простила. Но вместе мы больше не будем.

Его тело напрягается, взгляд темнеет.

– Почему? – в его голосе не злость, а отчаяние. – Я ведь понял, осознал и готов всё исправить.

Качаю головой.

– Потому что это невозможно. Потому что я больше не та Лариса, на которой ты был женат. И ты уже не тот Богдан, которого я полюбила. Не на все можно закрыть глаза. Бывают такие удары, после которых тяжело оправиться и сделать вид, что ничего не произошло. И любви недостаточно. К сожалению. Я не смогу тебе больше доверять. Не смогу больше целовать тебя и не думать о Леси. О том, каким ты был с ней. Меня каждый день будет терзать мысль, что, не узнай ты про нее правду, ты до сих пор бы относился ко мне отвратительно, полностью перечеркнув совместно прожитые годы и свою… любовь. С чего она, Богдан, вдруг