вспыхнула? Из-за того, что твоя жизнь полетела под откос? Так это страх, отчаянье, но не те высокие чувства, о которых ты заявляешь. Ты, как утопающий, цепляешься за соломинку, за ту женщину, которая не предавала тебя и всегда была рядом. Тебя тянет к этому ощущению покоя, стабильности и полной уверенности, что я всегда буду рядом и приму тебя любого. А у меня этого нет. Понимаешь? Я не чувствую в тебе такого человека. Только предателя. Если бы не было всего нашего прошлого и ты сейчас оказался в больнице, я пришла бы к тебе с долбанными апельсинами и сказала бы, что ухожу к другому. Ответь, ты бы принял меня потом обратно? Проникся бы моим раскаянием? Смог бы делить со мной постель и не думать каждый раз о том, что меня ласкал и касался другой мужчина? Легко бы переварил то, что я вернулась не потому, что осознала, кого потеряла, а лишь потому что он оказался мудаком?

– Я… не знаю, – отводит он взгляд.

– А я знаю, потому что пережила это. Благодаря тебе.

Мы молчим. Он смотрит так, будто пытается запомнить каждую черту моего лица. Как будто понимает, что это прощание.

– Значит, это конец?

Я встаю, беру сумку, но перед тем как уйти, касаюсь его забинтованной руки.

– Это новый этап, Богдан. Для нас обоих. Остановись, подумай. Нужно ли тебе все это. Не цепляйся за прошлое. Я отпустила тебя. Не держу на тебя зла. У нас с тобой замечательный сын, и мы навсегда связаны с тобой судьбой. Но нужен ли нам этот второй шанс? Вполне возможно, что ты пожалеешь потом о нем. Встретишь другую и осознаешь, что ошибся. Мы не молодеем, и разбитую чашу не всегда можно склеить. Проще купить новую.

Он не отвечает, лишь сжимает кулак, отводя взгляд. Я же тихо покидаю его палату. Между нами больше нет напряжения. Каждый из нас в своих мыслях.

На улице пахнет осенью. Листья кружатся в воздухе, ветер пробирает до костей. Я делаю глубокий вдох и вдруг осознаю: впервые за долгое время мне действительно стало легче.

Глава 49.

* Александр *

Спустя месяц

Я сижу в гостиной, в полумраке, вялым движением пальца листая ленту телефона. В другой руке бокал виски, но алкоголь не приносит ни облегчения, ни тепла. Горечь напитка сливается с внутренней пустотой, оставляя лишь привкус чего-то недосказанного.

Снова открываю профиль Ларисы. Её фото — лёгкая, почти неуловимая улыбка. Тот самый взгляд, который я помню до боли. Когда-то он был адресован мне. Теперь — нет. Это всё та же Лариса. Только теперь без меня в её жизни.

Все мои букеты вернулись назад. Цветы, дорогие подарки, даже записки с тщательно подобранными словами… Всё вернулось, как бумеранг. Она снова и снова давала мне понять: я для неё больше никто. И это бесит.

Стискиваю челюсти, бросая телефон на журнальный столик. Всё это бессмысленно. Я понимаю это, но не могу не тянуться к ней, словно проклятый.

Из кухни доносится раздражающе пронзительный голос Марины:

– Саша! Почему ты до сих пор не разобрал пакеты? Я же просила тебя! Мне тяжело с животом, но кому какое дело?!

Я закрываю глаза, пытаясь взять себя в руки. Её голос — как дрель в висках. До беременности она хотя бы иногда старалась казаться милой, но теперь? Теперь она ведёт себя так, будто я должен. Должен разгружать пакеты, должен заботиться, должен находиться рядом и молча терпеть её истерики. Я всё реже слышу благодарность, но всё чаще — претензии.

Да у нее и живота-то еще особо и нет…

Откидываюсь на спинку дивана и выдыхаю, подавляя желание сорваться.

– Саша, я с тобой разговариваю! – рявкает она, заходя в гостиную и упирая руки в бока.

Господи.

Не выдерживаю. Встаю, окидывая её тяжёлым взглядом.

– Разберу позже, – бросаю ровным голосом, хотя внутри всё кипит.

Марина закатывает глаза и, вздыхая так, будто это конец света, отправляется обратно на кухню. Но я знаю, что через пару минут она снова начнёт. Снова будет требовать, обвинять, ныть. И этот день ничем не будет отличаться от других.

Но в этот момент раздаётся резкий звонок в дверь. Я замираю, невольно напрягаясь. Что еще за внезапные гости?

Марина точно не ждёт никого. Она вообще почти ни с кем не общается. Вся ее жизнь сводится к тому, чтобы вынести мне мозг. Да и когда ей на кого-то отвлекаться, если она звонит и пишет мне каждые десять минут.

Кто бы это ни был, я не в настроении. Подхожу к двери, открываю… И сразу же жалею об этом.

На пороге стоят две женщины — моя мать и мать Марины. Они словно живые статуи нравственности, с выражением пафосной строгости и преувеличенной заботы. Их взгляды полны укоризны, как будто я уже заранее виноват.

Я ещё не успеваю открыть рот, как начинается их представление.

– Ой, Сашенька, здравствуй, милый, – протягивает моя мать елейным голоском, протискиваясь внутрь, будто она здесь хозяйка. – Как у вас тут?

– Ой, да что спрашивать? И так же все понятно! — вздыхает мать Марины, закатывая глаза так, будто сейчас потеряет сознание. – Наша бедная Мариночка так мучается! Бедненькая, беременная, а он…

Они бросают на меня полный презрения взгляд. Как будто я самый последний подонок.

– Мам, он вообще не помогает! – тут же, как по команде, появляется Марина, театрально сложив руки на груди. Её лицо — это чистый образ мученицы, страдающей ради великой цели. – Мне плохо, мне тяжело, а он сидит в телефоне и даже не замечает меня! Еще и пьёт!

Я ощущаю, как кровь приливает к вискам. Боже, какой же пиздец. Когда она была беременна Софией, такого не было…

– Ох, мальчик мой, – моя мать хватает меня за руку, тихонько шикает, когда я уже открываю рот, чтобы огрызнуться. – Надо быть терпеливее. Это же твоя семья.

Семья?

– Какая, к чёрту, семья?! – вырывается у меня прежде, чем я успеваю сдержаться.

Но её взгляд становится ещё холоднее, ещё требовательнее.

– Хорошая и крепкая, Сашенька. У вас будет ребёнок, – шепчет она, будто это смертный приговор, который нельзя оспаривать. – Это важно. Тем более после всего, что пережила Мариночка…

Я сжимаю кулаки до такой степени, что пальцы побелели. Конечно,