Представляю ее, сидящую в офисе, разглядывающую ключ с пылающими щеками.

Скорее всего, она на меня страшно злится.

Заслуженно — я форсирую, бессовестно заплываю за буйки, но по крайней мере я честен с собой. И мне хочется, чтобы она тоже начала открывать свои красивые глазки на то, что если бы в ее жизни все было в порядке — «мы» бы не случились.

Моя девочка: Спасибо за цветы, Манасыпов — очень красивые. Жаль, что не смогу забрать домой.

Мне совершенно не принципиально, чтобы она вокруг букета чунга-чангу отплясывала. Но я понимаю, зачем она это говорит — и вот от подтекста скручивает неприятная злость.

Напоминает, что у нее вообще-то мужнин веник стоит.

Тычет меня носом в свои драгоценные «семейные узы».

Моя девочка: Зачем тебе это, Руслан? Зачем все усложнять?

Моя девочка: Мы же договорились, что это просто…

Что именно «просто» она не уточняет — ни через минуту, ни через две.

Я: Хуевый был договор, мстительница. Нерабочий.

Наверное, самое время прекращать играть в дипломатию. Хватит ходить вокруг да около. Нужно сказать правду — ту самую грубую, грязную правду, от которой нас обоих трясет.

Я: Мне плевать на усложнения. Я работать не могу. Я спать не могу. У меня член болит от одной мысли о тебе. Я хочу тебя, Сола. Хочу иметь к тебе доступ. Всегда. Когда захочу. Хочу ебать тебя так, чтобы из твоей головы испарились никому на хуй не нужные угрызения совести. И я знаю, что ты хочешь того же.

Я отправляю это полотно. И смотрю на галочки. Одна. Две. Прочитано.

Тишина.

Минута. Две. Пять.

Она не отвечает.

Но и не посылает. Не пишет, что я делаю ей больно. Не блокирует.

Моя девочка просто молчит.

А еще я тебя обнимать хочу после секса, прикинь? Зарыться носом тебе в волосы. Хочу, чтобы заснула в моих руках. Хочу знать, какая ты, когда спишь — сопишь во сне или смешно открываешь рот и пускаешь слюни на подушку? Хочу повести тебя в то маленькое кафе есть чертовы ребрышки с мангала. Хочу с тобой… дохуя всего, если честно.

Но если я скажу ей это — она испугается.

Потому что это уже не просто «поебаться».

Я вот сюда пришел и стою как баран. Жду и надеюсь, что и она сюда идет.

Когда становится понятно, что отвечать она не собирается, блокирую телефон и прячу его в карман.

Поздравляю, Манасыпов, ты становишься просто гуру терпения.

Глава двадцатая: Сола

Ключ от квартиры жжет.

Не фигурально.

Я физически чувствую его тепло сквозь плотную кожу сумки, сквозь подкладку и скрытый кармашек на молнии, в котором я ношу этот маленький пропуск в ад. Или в рай. Стараюсь не задумываться над тем, как для меня это ощущается, потому что у меня просто нет сил закапываться слишком глубоко.

Сегодня я работаю в офисе. Уже минут тридцать пялюсь на развертку макета гостиной Надежды. Я слишком оптимистично отнеслась к тому, что она перестала вносить коррективы в дизайн на финальной стадии — буквально пару дней назад она сказала, что хочет снова все переделать. Притащила целую галерею надерганных из Пинтереста фото, которые сочетались между собой примерно, как селедка с молоком и солеными огурцами. Не говоря уже о том, что все это абсолютно, полностью, на корню рушит уже почти готовый дизайн, под которые едет специально заказанная мебель. Я попыталась убедить ее в том, что то, что она хочет — невозможно. Поняла, что на Надежду слово «невозможно» действует, как красная тряпка на быка. Она начала расхаживать по гостиной, тыкать пальцами в углы и учить меня, как все это легко переделать, а я просто набиваю себе цену.

В конце концов она так вымотала мне нервы, что я впервые в жизни поступила полностью непрофессионально: сказала, что я у нас есть готовый утвержденный дизайн, показала ей скриношоты наших переписок в качестве подтверждения и сказала, что я доделаю все согласно этому плану. А все изменения, которые она захочет внести, пусть согласовывает с новым дизайнером. В ту минуту я чувствовала такой острый прилив злости, что не помогла даже мантра «Она же просто беременная женщина». А может, как раз поэтому меня так понесло?

Я потираю переносицу и пытаюсь сосредоточиться на картинках, но они плывут. В итоге вместо стен вижу гладкую, натянутую простыню в пустой квартире.

«Хочу иметь к тебе доступ. Всегда».

Сообщения Руслана висят как дамоклов меч. Если бы у меня была хоть капля мозгов, я бы их удалила. Но, кажется, пора смириться с тем, что во всем, что касается Руслана, моя голова дает сбои. Поэтому даже сейчас, спустя три дня, я перечитываю его последние сообщения, как будто это какая-то аффирмация: когда выхожу за кофе, когда еду в лифте, когда работаю. И даже дома, запираясь в ванной. Они стали для меня необходимой дозой, без которой уровень эндорфинов в крови падает до отрицательной отметки.

Я — сломана. Я функционирую на автопилоте. Улыбаюсь клиентам, отвечаю на звонки, киваю подрядчикам. Я как будто потеряла способность радоваться, разучилась концентрироваться и просто быть. Живу от одного приступа воспоминаний до другого.

— Соломия Андреевна? — голос ассистентки вырывает меня из транса, и мой взгляд автоматически смещается на стоящий на краю стола букет.

Я дважды в день меняю в нем воду.

Подрезаю кончики.

Вчера специально вместо того, чтобы ехать с объекта домой в девятом часу, сделала крюк, заехала в офис и привела цветы в порядок. Мне хочется, чтобы случилась магия, и они стали бессмертными.

— Плиточники звонят, — продолжает ассистентка, прижимая ладонью динамик телефона, — говорят, артикул в ведомости не совпадает с тем, что на объекте.

— Что? Какой артикул? — Я отрываюсь от букета и пытаюсь вспомнить, когда и кому я в последний раз заказывала стройматериалы.

— По объекту Манасыповых. В главной ванной.

Я быстро опускаю взгляд в планшет, надеясь, что меня никак не выдал дернувшийся на челюсти нерв. Кажется, что, как только в шаговой близости от меня звучит его фамилия — всё о нас моментально становится очевидным даже посторонним.

— Я сейчас перепроверю. — Терпеть не могу вот такие накладки. Терпеть не могу ошибаться, потому что всю свою жизнь только то и слышу, что должна быть идеальной, и как бы я ни боролась с этой нездоровой фигней — она вколочена в меня воспитанием буквально с детства. — Скажи, пусть ждут.