на низкий, надрывный стон. Этого хватает, чтобы и меня утянуть за собой — я рычу, изливаясь в ней, и это наслаждение обжигает, почти до боли.

Мы валимся вместе, спутанные, запыхавшиеся.

Дождь всё ещё колотит по палатке, но здесь — только мы.

Потные, выжатые, но на миг — целые.

Она кладёт голову на мою грудь, лениво рисует круги на коже пальцами, и я думаю: чувствует ли она тоже эту хрупкую ниточку надежды среди всего бардака?

— Как же я тебя ненавижу, — хнычет она и отворачивается, зарываясь ногами в спальный мешок.

Я морщусь, как от удара, но все равно притягиваю ее к себе, утыкаясь во влажные волосы, прямо так и засыпая.

Глава 50.

Солнце превращает палатку в душную ловушку.

Стрекот насекомых за её пределами звучит как бесконечный хор, настойчивый и раздражающий.

Просыпаюсь с тяжёлой головой, тело ноет от вчерашнего, а в груди клубится смутное чувство, будто что-то важное ускользает.

Тянусь к Дашке, пальцы ищут тепло её кожи, надеясь поймать тот хрупкий момент, что связал нас ночью.

Может, даже пошалить, пока девчонки ещё спят. Но ладонь натыкается лишь на пустую ткань пола палатки. Даже спального мешка нет.

Первая мысль страшная, что пришли те уроды… .

— Даша?!

В ответ — тишина. Только насекомые не умолкают. И сквозь них слышен женский гомон. Значит всё хорошо.¹

Сажусь, морщусь от жары, которая уже пропитала ткань палатки. Пот липнет к коже, футболка тянет спину.

Вылезаю наружу, щурясь от яркого света. Лагерь пуст: ни костра, ни разбросанных вещей. Только палатка девчонок стоит в стороне, идеально собранная, как будто они тренировались этому всю жизнь.

— Вот чему походы учат, — бормочу с улыбкой, но она быстро гаснет.

Никто не отзывается. Ни смеха, ни привычного подтрунивания. Вообще никакого отклика от Даши. Словно вчера — дождь, её стоны, наши жадные, почти отчаянные прикосновения — было сном. Горячим, слишком живым. Но сном.

— Марк, завтракай и пошли. Вода ушла, нам нужно в город, — голос Даши режет тишину. Ровный, деловой, без намёка на то, что между нами было.

Она стоит спиной ко мне, волосы небрежно стянуты в пучок, несколько прядей выбились и прилипли к шее, влажной от утренней росы.

Склонилась над водой, моет посуду. Движения резкие, почти злые, будто она сражается с тарелками, а не просто смывает жир.

Солнце бьёт в глаза, отражается от поверхности ручья, и её силуэт кажется вырезанным из света, но таким далёким.

Даша даже не смотрит в мою сторону. Словно не она вчера вцеплялась в меня, её ногти не оставляли жгучих следов на моей спине, её дыхание не срывалось в стон под шум дождя. Словно всё это — лишь мой вымысел, мираж, который испарился с первыми лучами.

Завтрак — пара сухих печений, которые хрустят на зубах, и глоток чая, обжигающего язык. Я почти не чувствую вкуса, мысли где-то там, у ручья, у её равнодушной спины.

— Откуда кипяток? Чайник же накрылся, — бросаю я, просто чтобы разорвать тишину, которая давит сильнее солнца.

— Откуда, откуда. У меня был кипятильник. В кастрюле нагрели, — отвечает Тома, а Тася прыскает со смеху. бесит эта шутница Тома. Она всегда тут, всегда рядом, как назойливая тень. Из-за неё я не могу подойти к Даше, не могу поймать её взгляд, сказать хоть слово без чужих ушей. Из-за неё, чёрт возьми. А может я просто раздражен, что не могу поговорить с Дашей. Наедине.

Это Дашино равнодушие бьёт сильнее, чем её «ненавижу», сильнее, чем любая ссора. Ком в горле становится невыносимым, я сглатываю, но он не исчезает.

Допиваю чай, сминаю пустую упаковку от печенья, встаю, чувствуя, как ноги наливаются тяжестью.

— Может, пойдём уже, — говорит Даша, не глядя на меня, и шагает к тропе. Тома и Тася идут следом, болтая о чём-то незначительном, а я не слушаю.

Смотрю только на Дашу — на её прямую спину, на то, как она держится, будто между нами ничего не было. Будто я ей никто.

Солнце палит нещадно, насекомые стрекочут, заполняя воздух своим назойливым хором, а внутри меня — пустота, которую нечем заполнить.

Я ускоряю шаг, догоняю её, хочу коснуться плеча, сказать хоть что-то, но слова вязнут в горле, как мокрый песок.

Вчерашняя ночь — её тепло, её хриплый шёпот, её «ненавижу», смешанное с чем-то большим, чем любовь, — всё кажется далёким, чужим, как сон, который тает с каждым шагом.

Я торможу, когда понимаю, что она не остановится, не повернётся, не заговорит первой.

— Даш, — зову я, голос хрипит, выдавая слабость. — Помоги рюкзак поправить. Тяжело нести.

Девочки уходят вперёд, их голоса затихают в шуме леса. Даша оборачивается, но так нехотя, словно я заставляю её чинить сломанное колесо

Её глаза — холодные, тёмные, без той искры, что горела вчера.

Но она всё же подходит, и на миг мы одни.

Я хватаю её за плечи, не думая, притягиваю к себе, прижимаюсь к её губам.

Они тёплые, мягкие, но неподатливые, как будто она не здесь.

— Марк! — выдыхает она, отстраняясь, глаза вспыхивают раздражением. — Ты чего?

— Проснулась и даже не поцеловала. Кто так делает? — пытаюсь улыбнуться, но выходит криво, почти жалко.

— Я так делаю, — отрезает она, вырываясь из моих рук. — Отпусти! Что там с рюкзаком?

— Ничего, — признаюсь и нагло улыбаюсь.. — Просто решил, что нам нужно поговорить.

— С каких пор мужчины обсуждают секс? — в голосе слышится не просто ехидство, а усталость, которой я никогда прежде не видел в ней.

— В данном конкретном случае его очень даже стоит обсудить, — отвечаю я, потому что это не просто про тело — это про то, что осталось несказанным.

— Обсуди с Ксенией, — говорит она холодно. — Теперь это её территория.

Внутри шевелится раздражение — горячее, злое, такое, что подступает к горлу.

— Не понял.

Вчера она стонала, кричала, брала меня за шею и просила не останавливаться

Вчера она была другая.

А сейчас она смотрит на меня так, словно я прохожий.

— Ты вчера стонала как сука, а сейчас делаешь вид, что тебе плевать? — вырывается у меня. Хотя с сукой лишканул. Вряд ли оскорбления будут способствовать примерению. Но как же бесит. В ней словно умерла актриса. Ну нельзя же быть настолько равнодушной.

Даша