резко меняется; ей трудно принять, что её семья рушится. По её лицу это видно — по поджатым губам.

— Да разве у нас теперь есть выбор? — усмехаюсь устало. Тася целует меня в щёку и тут же залезает в палатку, которую так ловко поставил Марк.

Я не могу пошевелиться, смотрю, как Марк разжигает костёр. Дым вьётся сквозь дождь, но, к удивлению, огонь горит уверенно. Он сидит рядом, подбрасывает щепки, сосредоточенный, спокойный.

А я… я не нахожу себе места: хожу туда-сюда по поляне, огибая костёр, то поправляю волосы, то дергаю за рукав куртки. Не хочу смотреть на него, но вопросы вертятся на языке. Желание услышать ответы невыносимо.

Может, я поторопилась? Может, стоило выслушать? Может, не стоит перечёркивать двадцать лет жизни одним росчерком ручки в заявлении о разводе? Ведь не всё было плохо. Гораздо больше было хорошего.

— Даша, не мельтеши, — его голос хрипловат, но твёрд. — Набери воды лучше.

Сердце сжимается от его спокойной уверенности, как будто это его территория, а я — глупая девочка; словно именно он решает нашу общую судьбу.

Я злюсь, но всё равно хватаю чайник и иду к реке.

Бушующий поток ревёт, бросается на камни, словно сам против того, чтобы я к нему подходила. Я делаю шаг вниз по склону, держась за ветки; листья скользят в мокрых ладонях. Наклоняюсь, тяну руку, чтобы зачерпнуть воды.

И вдруг — предательский камень под ногой. Подошва скользит, тело уходит вниз. Я не успеваю вскрикнуть — ледяная вода обрушивается на меня, как миллионы иголок.

Холод вонзается в каждую клетку, дыхание сбивается. Река хватается за меня, тянет, кружит, словно игрушку. На секунду теряю ощущение верха и низа.

Глава 49. Марк Владимирович

Ставлю вторую палатку и смотрю, как раздражённая Дашка идёт к реке. В её шагах упрямство, в спине — злость, в каждом движении обида.

Я отворачиваюсь всего на мгновение, бросая два спальных мешка в палатку, бросаю взгляд в сторону реки, и вдруг понимаю: Даши нет. Нигде нет.

— Даша! — рвется крик

— Пап, что случилось? — раздаётся за спиной, но я уже бегу вниз, к реке.

Скольжу по пологому берегу, грязь и вода летят из-под ботинок.

Сердце колотится так, будто хочет вырваться наружу.

И вижу её. Она вцепилась в корень сосны, мокрая, маленькая, дрожащая. Течение не самое сильное, но достаточно, чтобы унести — и тогда всё.

— Марк!

А если унесёт? А если я её больше никогда не увижу? А если следующие двадцать лет пройдут без неё? Без ее поддержки в любом начинании, без ее ворчания, без смеха.

Мысли молниями пронзают в те доли секунды, пока я срываюсь в воду.

— Дашка держись, — цепляю её, удерживая за талию.

Тяну вверх, дёргаю, напрягая каждую мышцу тела. Вытаскиваю Дашу на берег, потом сам выбираюсь, выдыхая, как после боя.

Тася падает рядом с мамоц.

— Мам, мамочка, как ты? Не ударилась? Замерзла.

— Тась, там в моем рюкзаке сухая кофта, — говорю дочке и она тут же бежит за теплой одеждой. Свою я стягиваю с большим трудом. Остаюсь в одних трусах. И хватаю низ кофты Даши, чтобы рездеть и ее.

Она вся дрожит, зубы стучат, вода стекает по лицу, но даже сейчас находит силы шипеть:

— Я же говорила… надо было уходить.

— Ну да, — рычу в ответ. — Чтобы мы всей компанией отправились в сплав без лодок. Гениально.

— А если бы меня унесло?!

— Мам, ты как? — Тася уже рядом, дает мне кофту. – Может чай горячий?

— Чайник то унесло! — хнычет Даша, а я лезу во внутренний карман куртки, в котором у меня фляга. – И меня бы унесло. Как чайник!

— Да кто бы тебя отпустил, — бросаю. — За тобой бы поплыл, моя злой чайник.

— У тебя всё легко, да? — Даша смотрит на меня, и в её глазах больше злости, чем страха. — Сначала изменишь, потом спасёшь — и снова герой. И оденься, хватит тут торсом светить.

— Тася, иди в палатку, — говорю жёстко. — Мне тоже надо переодеться.

— Так я помогу маме.

— Давай быстрее, — обрываю. — Видишь же, мама испугалась и несёт дичь.

— Дичь? — она вздрагивает, но голос всё ещё резкий. Но Тася все равно убегает и скрывается в палатке.

— Даже если мы разведёмся, даже если у тебя будет новый мужик, я всё равно буду тебя спасать. Потому что люблю, чёрт возьми.

Она хмурится, губы дрожат.

— Хороша песня, — говорит, голос срывается. — Да верится с трудом.

И всё же позволяет мне уложить ее на мокрую траву и стянуть штаны вместе с трусами. Лифчик стягивает сама, тут же прикрываясь руками и продолжая стучать зубами. Я натягиваю ей на плечи теплую кофту, смотрю как она вдевает руки в рукава —

Открываю крышку фляги и протягиваю Даше.

— Что там?

— Пей. Согреешься.

Она делает большой глоток и тут же закашливается.

— Больной! Это же водка!

— Лучше ничего всё равно нет, — отвечаю и пью сам. Огонь жжёт горло, уходит в грудь, разливается теплом.

Сажусь напротив, закидываю ноги себе на бедра, и подтягиваю, чтобы мы оказались тело к телу, сжимаю спину руками.

— Хватит, — она упирается. — Я сама…

— Вода ледяная. Это лучший способ согреться.

— А теперь понятно, почему ты любишь походы, — язвит она. — Всех замерзших девочек так грел?

— Ладно, — усмехаюсь, хоть внутри всё сжимается. — Я это заслужил. Теперь любые мои слова будут мериться по то ночью в бане. И не важно, что я сделаю или скажу. Навсегда, да?

Она постепенно успокаивается, затихает. Обнимает меня сама, прячет лицо в моей шее. И шепчет, будто заклинание:

— Именно так. Навсегда. А когда ты снова женишься, я приду к твоей жене и расскажу, какой ты кобель.

— Отличный план, — хохочу, вдыхаю запах её мокрых волос. — Она разведётся со мной — и я спокойно вернусь к своей старушке.

— На себя посмотри, старичок, — фыркает она. — Всё. Я согрелась.

Она пытается оттолкнуть, но её грудь так плотно прижата к моей, что я слышу каждый удар её сердца. Оно бьётся слишком быстро. Моё отвечает в такт. Желание коснуться этих поджатых губ, увидеть,